«Дух гетто: Очерки еврейского квартала в Нью-Йорке»

На первом представлении он был так напуган, что не слышал собственных слов. Он потерял всю свою критическую способность и играл чисто инстинктивно. Прошло много времени, прежде чем он стал играть лучше среднего уровня, который в то время был очень низким; но, наконец, в маленьком городке Елизаветграде Адлер усвоил свой урок. Критик посещал театр каждый вечер и писал о нем длинные статьи, но Адлер никогда не находил там своего имени. Он вставал по утрам очень рано, раньше всех, чтобы купить газету, но всегда огорчался, обнаружив, что великий человек обошел его вниманием. Сначала он думал, что критик питает к нему личную неприязнь, потом — что его не замечают, потому что у него только маленькие роли. Наконец, ему дали очень длинную и эмоциональную роль. Он думал, что эта роль наверняка зацепит критика, и на следующее утро с нетерпением купил газету, но никакой критики пьесы не было вовсе. Розенберг пошел к критику и спросил причину.

«Адлер испортил все дело, — был ответ. — Его игра была неестественной и громкой. Я советую ему уйти со сцены».

«Тогда, — сказал Адлер, — я начал думать. Я остриг волосы, которые отрастил по моде актеров, и поначалу был очень обескуражен. Но с тех пор я изучал каждую роль с большой тщательностью, читал классические пьесы и никогда не играл роль, пока не понимал ее. До этого для меня это была игра; но после этого — серьезная работа».

В течение нескольких лет Адлер продолжал играть в городах России и стал главой труппы. В 1883 году, когда Россия закрылась для еврейской сцены, Адлер увез свою труппу в Лондон, где они едва не голодали. Там не было гетто, и труппа давала случайные представления в различных еврейских клубах, разбросанных по всему городу. Адлер потерял все свои деньги и залез в долги. Его жена и ребенок умерли, и однажды в отчаянии он подумывал о том, чтобы оставить сцену. Но возвращаться в Одессу было уже поздно, так как он раз и навсегда порвал со своей семьей и друзьями. Один еврей, побывавший в Америке, ложно сообщил ему, что для успеха там ему придется петь, танцевать и говорить по-немецки. Поэтому он задержался в Лондоне еще на некоторое время. Ротшильды, доктор Феликс Адлер и другие проявили к нему интерес и сказали, что, поскольку у еврейского театра нет будущего, так как идиш в конечном итоге будет забыт, ему лучше бросить это дело.

В 1887 году Адлер приехал в Нью-Йорк, где обнаружил две уже хорошо обосновавшиеся труппы на идише. Чтобы избежать конфликта с ними, он отправился в Чикаго, где, однако, театр на идише не смог закрепиться. Некоторые богатые чикагцы пытались убедить Адлера выучить английский и выйти на американскую сцену; но Адлер, всегда не доверявший своему образованию и способности учиться, отклонил их предложения, о чем теперь сильно жалел. Он вернулся в Нью-Йорк, где Могалеско и Кесслер убеждали его остаться, но актеры гетто в целом были настроены к нему враждебно, и он вернулся в Лондон. В следующем году, однако, его посетили четыре менеджера нью-йоркских трупп гетто (среди них Могалеско), соперничавшие друг с другом, чтобы заполучить Адлера, чья репутация в еврейской общине быстро росла. Он вернулся в Нью-Йорк в 1889 году, где впервые выступил в театре «Германия». Его заранее рекламировали как Сальвини, Барретта, Бута — как всех звезд вместе взятых. Когда он узнал, с какой экстравагантностью его анонсировали, он разозлился и хотел вернуться в Лондон, чувствуя, что невозможно соответствовать тому, чего глупые менеджеры заставили людей ожидать. Он согласился остаться, но отказался играть в «Уриэле Акосте», на которую был заявлен, предпочтя начать с комедии, чтобы не выглядеть так, будто он соревнуется с репутацией Сальвини. Пьесу, которая называлась «Тряпичник», до сих пор можно увидеть в гетто. В ней Адлер пытался отличиться как характерный актер. Но публика, ожидая трагедии, восприняла «Тряпичника» всерьез и совсем не смеялась. Пьеса провалилась, и менеджеры выбежали перед занавесом и сказали зрителям, что Адлер — плохой актер и что они были обмануты в нем. Под влиянием руководства вся труппа относилась к нему с холодностью и презрением, за исключением жены одного из директоров. Сейчас она миссис Адлер и является одной из способных серьезных актрис в настоящее время в «Пиплз театре». Наконец, аренда театра перешла в руки Адлера, он уволил всю труппу и сформировал новую. Вскоре после этого началась борьба, которая привела к новейшему развитию сцены на идише.

Некоторое время Адлер был успешен, но он становился все более недоволен своим репертуаром. Он не мог найти пьес, которые серьезно изображали бы жизнь народа или содержали какие-либо серьезные идеи. С его точки зрения, хорошими были только переведенные пьесы; он хотел чего-то оригинального и искал драматурга. Однажды вечером в ресторане его познакомили с Яковом Гординым, который впоследствии написал большую часть единственных существующих серьезных оригинальных пьес на идише.

Гордин в то время не написал ни одной пьесы, но был человеком разнообразной литературной деятельности, редкого хорошего образования, основательной русской школы, необычайного интеллекта и силы характера. Внешне он русский: крупный, широкоголовый мужчина с густыми черными волосами и бородой. Рассказывая мне в своем маленьком доме в Бруклине историю своей жизни, он опустил все живописные детали и подчеркнул только свое интеллектуальное развитие. Он родился в том же городе, что и Гоголь, — Убиговрод на юге России, в богатой семье. В детстве он часто посещал театр и, как Адлер, стал местным критиком и освистывал то, что не одобрял. Как и Адлера, его часто забирали в полицейский участок и штрафовали. Он рано женился, стал школьным учителем, а затем журналистом (на русском языке), писал всякого рода статьи, кроме политических, и часто очерки и рассказы для газет и периодических изданий в Одессе, где в конечном итоге контролировал газету — «Одесские новости». Он был большим поклонником Толстого и, желая жить на ферме, чтобы применить на практике идеи графа, приехал в Америку в 1891 году и едва не голодал. Он стал редактором русской газеты в Нью-Йорке и писал для других журналов. В своей собственной газете он писал яростные статьи против российского правительства, а также литературные очерки. В России Гордин никогда не был в театре на идише, и когда он встретил Адлера в нью-йоркском ресторане, он мало знал о конвенциональной пьесе на идише. Поэтому он написал свою первую пьесу в свежем духе, опираясь только на характер народа и свои собственные идеалы. «Сибирь», поставленная в 1892 году, имела успех у критиков и актеров и может по праву называться первой оригинальной пьесой на идише лучшего типа.

Пьеса взяла новую ноту. Она вписалась в русский дух реализма, столь заметный сейчас в интеллектуальных кругах гетто. Жизнь и типы — вот к чему стремился Гордин, и Яков Адлер нашел своего драматурга. С тех пор Гордин написал около пятидесяти пьес, некоторые из которых имели успех, а многие были отмечены литературной и драматической силой. Некоторые из лучших — «Сибирь», «Еврейский король Лир», «Дикий человек», «Еврейский священник», «Соломон Каус», «Бойня» и «Еврейская королева Лир». Яков Адлер до недавнего времени был его главным интерпретатором, хотя Могалеско, Кесслер и Томашевский также берут его пьесы.

МАДАМ ЛИПЦЕН

В течение нескольких лет актриса, миссис Липцен, была главным интерпретатором пьес Гордина. Она одна из самых индивидуальных, если не одна из самых искусных актрис на сцене нью-йоркского гетто, и в квартале ее иногда называют «идишской Дузе». Она единственная актриса Ист-Сайда, которую таким образом сравнивают с помощью подзаголовка со знаменитой светской артисткой, хотя во многих направлениях в гетто существует большая тенденция к принятию иностранных имен и идей. На самом деле ее искусство чрезвычайно ограничено, но она обладает необычной особенностью появляться только в лучших пьесах, твердо отказываясь участвовать в спектаклях, которые она считает драматически недостойными. Вследствие этого она появляется очень редко, обычно только в связи с постановкой новой пьесы Якова Гордина, который в настоящее время пишет многие свои пьесы, имея в виду «идишскую Дузе».

Миссис Липцен родилась в Житомире, Южная Россия, и с детства интересовалась исключительно сценой. Основатель сцены на идише Абрахам Гольдфаден и Яков Адлер играли в ее городе несколько вечеров, когда ей было около восемнадцати лет. Ее родители были ортодоксальными евреями, и чтобы пойти в театр, ей приходилось прибегать к уловкам. Она познакомилась с Гольдфаденом и Адлером и сбежала из дома, чтобы сопровождать их в качестве актрисы. Сначала она пела и играла в таких популярных оперных пьесах, как «Шмендрик», и продолжала в течение трех лет в России, пока театр на идише там не был запрещен. Затем она отправилась с новой труппой в Берлин, где вся труппа едва не голодала. Они были вынуждены продать весь свой театральный реквизит, вырученные средства от которого были присвоены нечестным агентом. В то время, пока их выступления в Берлине продолжались, миссис Липцен, как говорят, получала сумму в десять пфеннигов (два с половиной цента) в день, на которые жила. Она платила пять пфеннигов за жилье и пять пфеннигов за хлеб и кофе; и в ней до сих пор осталось удивительное впечатление о том, как дешево она могла жить в Германии в те дни.

Яков Адлер в то время был в Лондоне с труппой, влача жалкое существование. Он написал мужу миссис Липцен, инвалиду в Одессе, чтобы тот прислал жену в Лондон играть в его труппе. Около 1886 года миссис Липцен отправилась в Лондон и играла в «Эсфири из Эн-Геди» (идишский «Отелло»), «Лии-отступнице», «Рахили», «Евреях» и т. д. В Лондоне она пробыла три года, когда после пожара в театре она отправилась с Адлером в Чикаго. Они пытались найти место в Нью-Йорке, но труппа на идише с Кесслером и Могалеско во главе, уже находившаяся в Нью-Йорке, вытеснила их, и они попытались закрепиться в Чикаго. Чуть позже миссис Липцен уехала из Чикаго в Нью-Йорк, вызванная тамошней труппой на идише для исполнения главных ролей. Она начала в Нью-Йорке с «Лии-отступницы» и получила всего 10 долларов за первые три представления. Говорят, что сейчас она получает от 100 до 200 долларов за каждое представление, что свидетельствует не только о росте ее популярности, но и о большом финансовом успехе театров на идише в Нью-Йорке.

Двенадцать лет назад миссис Липцен на время ушла со сцены по той причине, что не было новых пьес, в которых она хотела бы играть, поскольку спрос полностью удовлетворялся романтическими и историческими оперными драматургами, профессором Горовицем и мистером Латтейнером.

Только когда Яков Гордин выдвинулся как реалистический драматург, миссис Липцен вышла из своего достойного уединения. Яков Адлер первым начал играть пьесы Гордина; но он играл и многие другие, пытаясь практическим путем постепенно сделать дело реализма торжествующим. Миссис Липцен, однако, не шла на компромиссы и хранила молчание, пока не смогла получить пьесы, которые хотела, и которые вскоре были написаны Гординым.

Первым успехом миссис Липцен с пьесой Гордина была «Медея», за которую Гордин получил, как говорят, огромную сумму в 85 долларов — до этого времени он продавал пьесы по твердой цене в 35 долларов. «Юность Медеи», написанная Гординым для миссис Липцен, была провалом, хотя автор был настолько высокого мнения о ней как о литературном произведении, что перевел ее на английский язык. Следующим успехом миссис Липцен была «Еврейская королева Лир», за которую Гордин получил 200 долларов — огромная сумма для драматурга на идише в те дни. «Бойня» была поставлена два года назад, а в прошлом году миссис Липцен появилась в гординской «Клятве», идишской постановке «Фурмана Геншеля». В последнее время пьесы мистера Гордина ставятся более молодой актрисой с более разнообразным талантом, чем у миссис Липцен, — миссис Бертой Калиш, в целом гораздо более достойным интерпретатором, чем пожилая женщина.

Однако именно Адлер был воинствующим пропагандистом оригинальной и серьезной драмы на идише. В 1893 году он попытался внедрить пьесы Гордина и новый дух реализма и литературы в свою труппу в театре «Виндзор». Но старый стиль все еще силен в народной привязанности, и труппа Адлера взбунтовалась. После чего Адлер отправился в Россию, чтобы сформировать новую труппу, которая была бы более податлива к его идеям. Он вернулся с новой труппой и заказал новую пьесу Гордину, который создал «Еврейского короля Лира». На первом чтении пьесы труппа протестовала, но Адлер умолял о пробе, говоря им, что они не знают, что такое хорошая пьеса. Пьеса имела большой и заслуженный успех и теперь часто повторяется. Она содержит несколько сцен большой силы и с верным искусством изображает жизнь русского еврея. В 1894 году Адлер предпринял эксперимент по аренде небольшого театра «Румыния», в котором должны были ставиться только пьесы, выражающие его идеи. Было дано несколько пьес Гордина, но театр постигла та же участь, что постигла бы театр в центре города, если бы он играл только идеально лучшее. Он полностью провалился. После этого и Адлер, и Гордин были вынуждены пойти на компромисс. Адлер сейчас связан с труппой, которая представляет все виды пьес, известные в гетто, а Гордин был вынужден ввести в свои пьесы клоунаду и случайные водевили и комические оперы. Даже лучшие пьесы на идише содержат эти наросты.

Но и Адлер, и Гордин, оставаясь практичными людьми, следящими за кассовыми сборами, работают над тем, чтобы все больше и больше устранять то, что им неприятно и неуместно в искусстве. Год назад, осенью, Гордину удалось добиться того, чтобы его последняя пьеса «Бойня» была исполнена без какого-либо водевильного сопровождения. Он счел это триумфом, тем более что она имела успех, и почувствовал чувство благодарности к миссис Липцен, которая поставила пьесу, не настаивая на недостойных вставках.

Гордин теперь надеется, что дни компромиссов для него позади, а Адлер рассчитывает когда-нибудь получить театр, в котором он сможет успешно ставить только серьезные пьесы из еврейской жизни. Но оба этих человека пессимистичны относительно будущего драматического искусства в гетто. Они чувствуют не только груз коммерческого духа, но и неминуемую смерть своей сцены. Ибо евреи гетто, становясь американизированными, склонны терять свой инстинктивный идиш, и тогда больше не будет драмы на этом языке. Единственная сцена на идише в мире, достойная этого названия, вероятно, скоро перестанет существовать. Яков Адлер, следовательно, сожалеет, что его «жаргон» ограничивает его сценой Бауэри, а Яков Гордин жаждет, чтобы его пьесы были переведены и поставлены на английской сцене.

Могалеско, актер, обладающий, пожалуй, величайшим талантом из всех, чье драматическое искусство родилось вместе со сценой на идише и который одинаково счастлив в комедии Латтейнера или характерной пьесе Гордина, — как истинный актер, лишен идей, но всегда удачен в интерпретации и восторженно любим еврейскими театралами. Если бы им с Адлером посчастливилось получить последовательно хорошее образование и играть на языке с более широким охватом, они легко заняли бы свои места среди тех, кого художественно чтит мир. Даже сейчас они, вместе с Гординым, с Кесслером, с миссис Липцен, миссис Калиш и остальными, имеют честь быть видными фигурами в короткой карьере сцены на идише, которая, основанная Гольдфаденом в 1876 году в Румынии, получила сегодня в Нью-Йорке свое высшее и почти исключительное развитие.

Глава шестая. Газеты

Газеты на идише имеют, по сравнению со своими современниками на английском языке, сильный интерес большой свободы выражения мнений. Они управляются скорее страстью, чем капиталом. Их радость — набрасываться на контролирующее богатство и принимать сторону рабочего против работодателя. Большая часть статей подписана, что является обычаем, резко контрастирующим с обычаем американской газеты; распространенность неподписанной статьи в последней, как считают журналы на идише, иллюстрирует тенденцию работодателя присваивать все себе и делать газету лишь органом своей собственной политики и мнений. Замечание одного из еврейских редакторов о том, что «свобода выражения мнений газеты на идише ограничена только Уголовным кодексом», имеет свою относительную правду. Конечно, столь же верно и то, что новая свобода евреев, которые в России не имели журнала на обычном идише, выливается в этих нью-йоркских газетах в эмоциональную крайность, лицензию, которая склонна искажать новости и отдавать редакционные страницы на откуп яростным партийным спорам.

Тем не менее пресса на идише, особенно ее социалистическая ветвь, является образовательным элементом большой ценности в гетто. Она существенно помогла расширить интеллектуальный горизонт еврея за пределы Талмуда и в значительной степени вытеснила раввина с позиции учителя народа. Эти газеты не только составляют форум для дискуссий, но и публикуют частые переводы современных русских, французских и немецких классиков и впервые доносят новости мира до бедного еврейского народа. Событие, имеющее значение для евреев, такое как беспорядки в России, доходит до Нью-Йорка в частных письмах и печатается в здешних газетах часто до того, как версия, «подготовленная» российским правительством, появляется в русских газетах. Так, еврей в Ист-Сайде получил письмо от своего отца из России с вопросом, почему там были призваны резервисты, и ответ сына дал ему первую информацию о войне в Китае.

Верстка газеты на идише в общих чертах похожа на верстку ее американского современника. Первая, однако, гораздо меньше, содержа лишь столько материала для чтения, сколько заполнило бы шесть или восемь колонок «даунтаунской» газеты. Спортивный отдел полностью отсутствует, так как еврей совершенно равнодушен к упражнениям любого рода. Все они — вечерние газеты и в значительной степени черпают новости из утренних выпусков американских газет. Штат очень ограничен, состоит из нескольких редакторов и, как правило, только одного репортера для местных новостей квартала. Они уделяют больше места пропорционально, чем любая американская газета, чистой литературе — в основном переводам, хотя есть и некоторые рассказы, основанные на жизни Ист-Сайда, — и научным статьям популярного характера. Интересная особенность этих газет, однако, заключается в их соперничестве и различиях в принципах. Это можно представить проще всего в кратком очерке их истории.

КОНСЕРВАТИВНЫЕ ЖУРНАЛЫ

Журналистика на идише в Нью-Йорке началась около тридцати лет назад и продолжалась в неважных и нерепрезентативных газетах до тех пор, пока около двенадцати лет назад не появились «Тагеблатт», первая ежедневная газета, и «Арбайтерцайтунг», важный социалистический еженедельник, ныне несуществующий, но из которого развились нынешние социалистические ежедневные газеты. «Тагеблатт», который сохранял свой общий характер с самого начала, является самой консервативной, а также старейшей из ежедневных газет гетто. Он национальный и ортодоксальный и борется не на жизнь, а на смерть за все, что является отличительно еврейским в обычаях, литературе, языке и религии. Он ненавидит реформаторские секты в религии и социалистические тенденции в политике и экономике. Его называют «капиталистической» газетой его противники, и это так в том смысле, что он более зависим от своей рекламы, чем социалистические газеты, которые частично поддерживаются частыми развлечениями и балами, на которые ходят все их друзья. И все же насколько мало капиталистической является даже эта газета, показывает тот факт, что, занимая невыраженную позицию по отношению к забастовкам в гетто, она поддерживает те, которые происходят за его пределами.

Сочувствуя рабочим и не будучи антагонистичным к работодателям гетто, «Тагеблатт» конвенционально объединяет все еврейские интересы, которые последовательно может, и имеет, по общему признанию, самый большой тираж среди всех ежедневных газет в гетто. Социалисты называют его «буржуазным», а также «капиталистическим» (что является самым ужасным из всех слов в квартале). Некоторые называют его шовинистическим из-за его сильной националистической тенденции и фанатичным, потому что он поддерживает религию евреев; еврей, который хочет прежде всего быть американцем и современным, ненавидит «Тагеблатт» как стремящийся усилить различие между евреем и светским человеком. Эта газета заходит так далеко в своем консерватизме, что, по словам ее врагов, осуждает всех раввинов, которые упоминают имя Христа в своих проповедях, и придерживается строгой интерпретации талмудического закона в отношении привычек жизни. «Только старомодные зеленые иммигранты, — сказал редактор одной из других газет, — приехавшие из старой страны, будут терпеть это».

СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЕ ГАЗЕТЫ

Социалистический еженедельник «Арбайтерцайтунг» ознаменовал начало самой жизненной журналистики Ист-Сайда и резко контрастировал с «Тагеблатт». В обстоятельствах, сопровождавших его развитие в две существующие конкурирующие социалистические газеты, «Форвертс» и «Абендблатт», представлена картина прогрессивного и страстного характера русско-еврейских социалистов гетто, а также некоторые из наиболее важных и живописных личностей. Самые образованные и интеллигентные среди евреев Ист-Сайда говорят по-русски и являются реакционными в политике и религии. Приехав из России, как они это сделали, они питают яростную ненависть к правительству и капитализму и более или менее толстовскую любовь к крестьянину и рабочему. Целью организаторов «Издательской ассоциации Арбайтерцайтунг» было просвещать народ, распространять доктрины социализма и быть в целом органом рабочего против работодателя. С самого начала, с 1890 года, «Арбайтерцайтунг» была популярной и влиятельной газетой.

Все старые журналы придерживались германизированного идиша, который люди не понимали; но новая газета, нацеленная на современное сердце гетто, вела свою пропаганду на общем жаргоне еврея, чистом идише; и, колоссально увеличив тираж, заставила консервативные журналы принять этот язык. На этом народном языке «Арбайтерцайтунг» в течение пяти лет вела энергичнейшую кампанию за широкий социализм, допуская все союзные движения в пользу общественной собственности, направляя и поощряя забастовки, печатая популярные научные статьи, реалистические рассказы, драматическую критику и выражая и возглавляя в целом лучший интеллект еврейской общины. С электоратом, органом которого был этот журнал, социализм имел почти силу и страсть религиозного движения. Примером силы газеты была связь с Союзом пекарей. Эта организация наложила ярлык на весь хлеб, произведенный в гетто, и настаивала на том, чтобы все пекари торговали только хлебом этой марки. «Арбайтерцайтунг» поддерживала Союз настолько эффективно, что никакой другой хлеб невозможно было достать в квартале. На первом ежегодном празднике (Yahresfest) журнала Купер-Юнион был переполнен восторженными рабочими, и длинные очереди исключенных тянулись вниз по Бауэри до Хьюстон-стрит.

В РЕДАКЦИИ «ФОРВЕРТС»

Человек, чье имя наиболее тесно связано с «Арбайтерцайтунг», — это ее бывший редактор Абрахам Каган, ныне известный за пределами гетто как писатель на английском языке романов и рассказов из еврейской жизни. Он — лучший тип этического агитатора; убедительный и страстный оратор; он удерживал сотни рабочих своими ясными и сильно выраженными идеями, будь то написанными в его газете или произнесенными на ночных собраниях в каком-нибудь бедном зале в Ист-Сайде, где люди собирались после дневных трудов. Дважды он ездил за границу, чтобы выступить на международных конференциях труда. В то же время, поддерживая определенное дело социальной демократии, он вкладывал ту же энергию и страсть в образование народа в научном и литературном направлениях. Он говорил и писал за прямоту, простоту и человечность. В искусстве, следовательно, реалистическая школа русских писателей, которых в нашем поколении было так много великих людей, получила его боевую преданность. В течение пяти лет Каган вкладывал весь свой интеллект и преданность в эту работу, и сила «Арбайтерцайтунг» была частично его силой. Сегодня в гетто, где свирепствуют яростные ревности, Каган признан человеком, среди многих людей энергии, интеллекта и преданности, который оказал наибольшее влияние в общине.

В 1892 году произошло литературное и драматическое событие, которое показало силу Кагана и его социалистических соратников во влиянии на вкус гетто. Это была постановка драмы Гордина «Сибирь». До того времени на Бауэри давали только конвенциональную оперу, мелодраму и исторические пьесы, но на следующий день после представления «Сибири» «Арбайтерцайтунг» содержала длинную рецензию на пьесу Кагана, восторженно приветствуя ее как событие, прокладывающее путь реалистическому искусству в колонии. С тех пор этот тип пьес занял видное место в репертуаре театров на идише. В течение пяти лет «Арбайтерцайтунг» продолжала свое влияние, но затем произошел раскол среди социалистов, который привел к двум ежедневным газетам — «Абендблатт» и «Форвертс».

ПОКУПКА ГАЗЕТЫ

Каган, Миллер и другие люди, основавшие «Арбайтерцайтунг», постепенно потеряли контроль из-за системы акций, которая была введена. Они желали поддерживать либеральную политику по отношению ко всем рабочим движениям и позволить литературным и социалистическим обществам быть представленными в газете, но другая фракция хотела, чтобы газета была исключительно органом социализма в его узком смысле. Результатом стало то, что вскоре после публикации «Арбайтерцайтунг» как ежедневной «Абендблатт» Каган ушел с поста редактора и с отвращением обратился к английским газетам и реалистической прозе, в которой был поглощен до недавнего времени. Несколько месяцев назад он возобновил редактирование «Форвертс» после отсутствия в течение нескольких лет в участии в журналистике на идише. Луи Миллер, остроумный и энергичный социалист и писатель, который с самого начала был активен в управлении еженедельником, был одним из самых видных людей, продолжавших борьбу против более узкого социалистического элемента — борьбу, которая привела к созданию в 1897 году другой существующей ныне социалистической ежедневной газеты, «Форвертс».

Эти две газеты были до недавнего времени, когда «Абендблатт» умерла, ожесточенными соперниками. «Абендблатт» была посвящена интересам Социалистической рабочей партии, в то время как «Форвертс» поддерживает в общем смысле социальную демократию; хотя она не является столь отчетливо партийной газетой, как была «Абендблатт». Приверженцы последней газеты смотрели на «Форвертс» как на ненадежную, а люди «Форвертс» считали «Абендблатт» нетерпимой. «Абендблатт» гордилась своим бескомпромиссным характером, а «Форвертс» довольствуется тем, что адаптируется к тому, что считает нынешними потребностями еврейской общины. Таким образом, «Форвертс» готова объединить усилия с реформаторскими движениями в целом, с профсоюзами и т. д., в то время как «Абендблатт» жестко требовала, чтобы союзные организации вступали в социалистический лагерь. Триумф «Форвертс» был, следовательно, триумфом более либеральных душ.

Два других ежедневных издания являются более отчетливо просто газетами, чем два социалистических органа, и не делают последовательных попыток влиять на общественное мнение, по крайней мере в определенном направлении «движения». «Абенд-Пост», кажется, не имеет очень отчетливой политики или характера; она не является ни социалистической, ни консервативной еврейской; различие, к которому она стремится, — это быть просто газетой, отражать события, а не определять мнение. По словам редактора, «Абенд-Пост» «не шовинистическая, как «Тагеблатт»; еврей в ней не звучит. Она стремится американизировать гетто и уменьшить или игнорировать пропасть между евреем и светским человеком». Редактор одной из социалистических газет называет это по-другому. «Абенд-Пост», — сказал он, — это имитация американской желтой журналистики». Пятая ежедневная газета, «Геральд», еще менее отчетлива, чем «Абенд-Пост». У нее нет партии, и она не такая сенсационная, как другие. Ее можно было бы, пожалуй, назвать еврейским «магвампом».

Недавно была организована шестая ежедневная газета, «Еврейский мир», под благоприятными эгидами. Ее заявленная политика — преодолеть пропасть, существующую между сыновьями и отцами в гетто; сделать сыновей более гебраизированными, а отцов — более американскими; сыновей — более консервативными, а отцов — более прогрессивными. С ее руководством связан Г. Маслианский, один из самых страстных ораторов гетто.

Вопрос о тиражах этих пяти ежедневных газет сложен. Пожалуй, единственное, что кажется определенным, — это то, что «Тагеблатт» лидирует в этом отношении. Даже редакторы других газет признают это, хотя они расходятся в абсолютных цифрах. Редактор «Тагеблатт» оценивает тираж своей газеты в 40 000, «Абенд-Пост» — в 14 000, «Геральд» — следующей, а две социалистические газеты — последними, что является приятным завершением для редактора самой консервативной газеты в гетто. Редактор «Абенд-Пост» говорит, что «Тагеблатт» лидирует с ежедневным выпуском около 30 000, «Абенд-Пост» идет следующей с 23 700, а «Геральд» и социалистические газеты тянутся в хвосте. Редакторы социалистических листков, естественно, дают несколько иной порядок. Мистер Миллер из «Форвертс» оценивает фактический тираж «Тагеблатт» примерно в 17 000; свою собственную газету, «Форвертс», — следующей, с примерно 14 000 ежедневно, за исключением субботы, еврейского воскресенья, когда число колеблется между 20 000 и 25 000, благодаря тому факту, что консервативные газеты (т. е. те, которые не являются социалистическими) не выходят в этот день. Тираж конкурирующей социалистической газеты, «Абендблатт», он оценивает примерно в 8 000. В этих цифрах нет попытки полной точности.

АНАРХИСТСКИЕ ГАЗЕТЫ

В Нью-Йорке издается несколько еженедельных и ежемесячных журналов на идише. «Тагеблатт», «Абенд-Пост» и «Геральд» имеют еженедельные выпуски, но, безусловно, самыми интересными из газет, которые не являются ежедневными, являются два анархистских листка: «Фрайе Арбайтер-штимме», еженедельник, и «Фрайе Гезельшафт», ежемесячник.

РЕДАКЦИЯ ГАЗЕТЫ «ГЕТТО»

Вопреки общему впечатлению о характере этих людей, в котором бомбы играют большую роль, анархисты гетто — это кроткая и идеалистическая группа людей. Аномальная активность русских евреев в этой стране выражается скорее социалистами, чем анархистами. Последние в значительной степени теоретики и стремятся скорее к просвещению народа путем журналистской эксплуатации своих общих принципов, чем путем воинственного отношения к конкретным событиям времени. Их отношение не столь партийно, как у социалистов. Они меньше ссорятся между собой и характеризуются мечтательными глазами и непрактичной схемой вещей. Они верят в непротивление и силу абстрактного права и пытаются осуществить мирную революцию, утверждая, что насилие, часто сопровождающее движение в Европе, связано с тем, что многие анархисты — страстные личности, которые в своем негодовании не живут в соответствии со своими по сути кроткими принципами. Социалисты стремятся к более строго централизованному правительству, даже чем любое существующее, поскольку они желают, чтобы весь механизм производства и распределения находился в руках общины; анархисты не желают никакого правительства вообще, полагая, что закон работает против врожденного достоинства личности, и доверяя естественной доброте человека поддерживать порядок в свободных условиях. Только собственная совесть человека может наказать его достаточно, думают они. Социалисты живо занимаются политикой, в то время как анархисты не имеют с ней ничего общего. Пункт, по которому эти две партии согласны, — это общая ненависть к частной собственности.

С. ЯНОВСКИЙ

Еженедельная анархистская газета «Фрайе Арбайтер-штимме» печатает около 7 000 экземпляров. Из этого тиража, с помощью балов, развлечений и бенефисов в театрах, газета способна существовать. Она платит зарплату только одному человеку, редактору С. Яновскому, который получает сумму в 13 долларов в неделю. Он маленький темноволосый человек с красивыми глазами и мягким, убедительным голосом. Он думает, что правительство настолько коррумпировано, что анархистам нужно мало делать для достижения своих целей; что действуют молчаливые силы, которые приблизят великий день анархистского коммунизма. В своей газете он пытается просвещать простых людей в принципах анархии. Цель популярна, а более интеллектуальная эксплуатация дела оставлена ежемесячнику. «Фрайе Гезельшафт», с теми же принципами, что и «Фрайе Арбайтер-штимме», имеет более высокий литературный и философский характер. Редакторы и авторы — люди культуры и образования, и работают без какой-либо оплаты. Она еще более кроткая и мирная по своему характеру, чем еженедельник, чьим сравнительно современным и агитационным методом она спокойно не одобряет; полагая, как считают редакторы ежемесячника, что еженедельная газета не может существовать, не давая людям чего-то иного, кроме идеально лучшего. Что касается идеально лучшего, то ряд серьезных, созерцательных людей собирается в подвале напротив Еврейского института, штаб-квартиры ежемесячника, и там говорят о предметах, часто обсуждаемых на его страницах, таких как рабство и свобода, дарвинизм и коммунизм, человек и правительство, цель образования и т. д. — любой широкий экономический предмет, допускающий абстрактную трактовку.

КАЦ

Разговоры этих анархистов отличаются высоким идеализмом и непрактичным и преданным отношением. Один из самых выдающихся среди них (они говорят, что у них нет лидеров, так как это было бы против индивидуальной свободы) — Кац, литературный редактор «Форвертс», автор анархистского ежемесячника, бывший редактор анархистского еженедельника и недавно успешный драматург в гетто. Его пьеса, идишский «Дон Кихот», была поставлена в театре «Талия» на Бауэри. Со времен «Сибири» Гордина ни одна пьеса не вызывала такого интеллектуального интереса. Герой — кихотский еврей, полный доброты, преданности и любви к своей расе и к человечеству.

НЕКОТОРЫЕ КОЛОРИТНЫЕ АВТОРЫ

Существует множество других колоритных и интересных людей, связанных с этими газетами на идише в качестве редакторов или авторов. Моррис Розенфельд, поэт швейных мастерских, пишет статьи и иногда стихи для социалистических изданий; Абрахам Уолд, энергичный и бурный молодой поэт, трижды в неделю пишет литературные и социалистические статьи для «Форвертс»; редактор одной из консервативных газет, отличающийся логикой и умелым ведением дел, интересен тем, с какой легкостью он приспосабливает свои принципы к коммерческим нуждам момента. Одно время он был социалистом, затем стал христианином, потом снова просто евреем, а теперь — консервативный еврей. Другой редактор заметил, что это человек здравого смысла и логики. Один из евреев, пишущих для газет гетто, — А. Фрумкин, обладающий редким отличием: он родился и получил образование в Иерусалиме. Там он жил до восемнадцати лет, затем отправился в Константинополь, где изучал турецкое право; после этого он поехал в Париж, где женился, а затем в Нью-Йорк, где пишет множество статей на идише об Иерусалиме и Палестине, которые публикуются преимущественно в «Форвертс». Это молодой человек лет тридцати, со свежим, румяным лицом и жизнерадостными манерами. Он анархист, и его энергичная манера держаться резко контрастирует с бледным налетом задумчивости, который отличает его собратьев — интеллектуалов среди анархистов Нью-Йорка. Другие авторы, пишущие время от времени или постоянно, — это поэт на иврите Долицкий, о котором рассказывается в другой главе, а также поэты Моррис Винчевский и Абрахам Шарканский.

А. ФРУМКИН

Эти двое мужчин относятся к категории, совершенно отличной от той, к которой принадлежат четыре поэта, удостоившиеся отдельной статьи. В отличие от Розенфельда, Зунсера, Долицкого и Уолда, они интересны скорее формой, нежели содержанием. Это люди с некоторым лирическим даром и талантом к стихосложению, но они не сильны ни в мысли, ни в чувстве. Винчевский — социалист, человек, успешно редактировавший не одно издание на идише, обладающий незаурядной эрудицией и культурой. В своих литературных попытках он ближе к обычному американскому или английскому писателю, чем к еврейскому. Большинство поэтов гетто изображают темную и неприглядную сторону своей жизни. Большинство из них делает это с печальной силой, а один из них, Розенфельд, безусловно, делает это с гениальностью. Но Винчевский пытается дать светлую картину вещей. Он старается быть занимательным, сердечным, сентиментальным и милым. Истина — это не то, чего он достигает, скорее это небольшая жилка сентиментальных стихов, иногда тронутых подлинно лирическим качеством.

Шарканского невозможно отнести ни к какой интеллектуальной категории. Это человек с немалым поэтическим талантом, но, кажется, лишенный чувств и имеющий еще меньше идей. Нет никакого «движения» или направления, которое было бы ему небезразлично. По характеру он делец, обладающий обособленным талантом, не связанным с остальной частью его личности.

Филипп Кранц и А. Фейгенбаум, редакторы и авторы политических передовиц, — двое из самых видных деятелей, связанных с историей журналистики на идише. Это люди энергии и силы, представляющие большой класс евреев, интересующихся социологией и политической экономией. А. Танненбаум занимает своеобразное и интересное положение как газетный автор. Он пишет очень длинные романы, сюжеты которых заимствованы из книг на французском, немецком или русском языках. Вокруг этих сюжетов он вплетает эпизоды и персонажей из американской истории, а также вставляет популярные идеи из области науки и философии. Его цель — просвещать гетто, преподнося науку и философию в удобоваримой форме. Отличительная черта Д. Хермалина — перевод иностранных книг на идиш. Свифт, Толстой, де Мопассан были частично переведены им на диалект гетто. Он, как и некоторые другие люди, наиболее известные своими более непритязательными работами, является автором очень слабых пьес. Давид Пинский, автор «Абендблатт», очень интересен не только как автор литературно ценных коротких очерков, в качестве которого он упоминается в другой главе, но и как театральный критик, а также как один из наиболее проницательных и самобытно современных молодых людей еврейского Нью-Йорка. Он настолько идет в ногу со временем, что даже на реализм смотрит с недоверием. Даже великий философ, «второй Спиноза», человек, пользующийся большим профессиональным уважением у выдающихся ученых того времени, Зильверштейн, является автором, время от времени пишущим для этих интересных газет.

Глава седьмая. Авторы очерков

Русские евреи из Ист-Сайда в Нью-Йорке, по мере того как они получают образование, являются, как я уже говорил, реалистами в своих литературных убеждениях. Естественно ли это? Правдиво ли это? — склонны они спрашивать о каждом произведении, попадающемся им на глаза. Поскольку их жизнь ограничена и более или менее несчастна, их представления о том, что составляет истину, ограничены и мрачны. Их критерии искусства сформированы на основе узких, но интенсивных произведений современной русской прозы. Они равняются на Толстого и Чехова и отвергают все принципы, основанные на более романтических и более добродушных моделях. Простота их критических идеалов, однако, придает их интеллектуальной жизни определенность, которая весьма поразительна по сравнению с разнообразными, колеблющимися, беспочвенными литературными нормами и суждениями обычного интеллигентного англосакса. Отсутствие авторитетной литературной критики в Америке отчасти объясняется множественностью наших классических моделей. Имея в виду более простую литературу, русский писатель более постоянно способен применить решающий критерий.

ТИП РАБОЧЕГО ЧЕЛОВЕКА

Русский еврей, обладающий культурой, приезжая в Нью-Йорк, привозит с собой русские литературные идеалы. Лучшие произведения на идише, созданные в Америке, по своим принципам являются русскими. Многие писатели, публикующие литературные очерки в газетах гетто, изначально писали на русском языке и знают русскую еврейскую жизнь лучше, чем жизнь еврейского Ист-Сайда; и даже сейчас они пишут в основном об условиях жизни в России. Более того, те, кто досконально знает свой Нью-Йорк и его особую еврейскую жизнь и отражает ее в своих работах, по методу, хотя и не по материалу, являются русскими; это близкие, верные, несчастные реалисты.

Какова бы ни была форма, значительный корпус художественной литературы, публикуемый более или менее регулярно в ежедневных и еженедельных периодических изданиях квартала, верно отражает жизнь бедного русского еврея в великом американском городе. «Гентиль» (нееврей), который ничего не знал о нью-йоркском гетто, но мог читать на идише, мог бы получить хорошее представление о чем-то большем, чем поверхностные аспекты квартала, через очерки полудюжины наиболее талантливых людей, пишущих для социалистических газет. Условия, в которых живут дети Израиля в Нью-Йорке, их нравы, проблемы и идеалы предстают, если не в полноте, то, по крайней мере, весьма выразительно в этих коротких статьях, обычно в форме художественной прозы, лучшие из которых прямы, просты и непритязательны, правдивы по отношению к жизни в целом и к жизни русского еврея в Америке в частности. Преобладает печальный аспект жизни, но не из-за условной сентиментальности со стороны писателей, которые даже не подозревают, что могут быть объектами жалости. Они просто рассказывают без комментариев факты, которые знают. По большей части эти факты мрачны и неприглядны, хотя часто и смягчаются чувством смешного, которое редко полностью покидает еврея; и, скорее всего, они становятся привлекательными благодаря чувству и красоте характеристики.

НЕКОТОРЫЕ РЕАЛИСТЫ

С. ЛИБИН

С. Либин занимает среди прозаиков то же место, что Моррис Розенфельд среди поэтов. Как и Розенфельд, он был рабочим швейной мастерской и, как и он, пишет о неприглядных условиях этой жизни. Мастерская, уличный торговец с тележкой и многоквартирный дом — вот круг его тем; но в эти неприглядные вещи он вкладывает постоянное чувство, неизменный пафос и юмор. Как и в случае с Розенфельдом, в каждом его произведении есть слезы; но, в отличие от Розенфельда, он также улыбается. Это смуглый, худой, маленький человек, оборванный, как бродяга, с жалобными глазами и извиняющейся улыбкой, когда он говорит. Он необычайно беден, в настоящее время зарабатывает на жизнь продажей газет и пишет очерки, за которые газеты на идише платят ему по полтора-два доллара за колонку. Он способен создавать эти маленькие статьи только под влиянием импульса; и поэтому, хотя он один из самых плодовитых авторов очерков в квартале, он пишет скорее ради облегчения, чем ради дохода. Некоторые из его современников, с большей приверженностью коммерческим идеалам, частично отказались от нерентабельной литературы ради работы газетных поденщиков; но Либин, помня свои дни в швейной мастерской, не любит «босса» и постоянно испытывает потребность облегчить свои чувства через работу.

Либин живет с женой и ребенком в многоквартирном доме в Гарлеме, где у него постоянно перед глазами те домашние условия, которые составляют предмет столь многих его очерков. Этот маленький человек, похожий на самого обычного «жида» из швейной мастерской, проявляет самый простой и искренний интерес к домашним делам. С большой гордостью он показал посетителю своего годовалого ребенка, спавшего на жалком диване, и говорил о нем и о своей жене, которая тоже работала в мастерских, с еще большим удовольствием, чем о своих очерках, которые, впрочем, он пишет с радостью и утешением. Он плакал, когда говорил о своем умершем ребенке, и написал о нем стихотворения в прозе, которые тоже плачут. В рассказе о своей жизни предстал обычный, необразованный еврей, законченный продукт швейной мастерской — человек, отличающийся от пролетарской толпы только способностью чувствовать и подлинным талантом. Он родился в России двадцать девять лет назад и приехал в Нью-Йорк, когда ему было двадцать два года. Четыре года он проработал изготовителем кепок в мастерских, которые тогда были еще более жалкими, чем сейчас, по шестнадцать-семнадцать часов в день. Во время работы он крал несколько минут, чтобы посвятить их своим очеркам, которые посылал в «Арбайтер-Цайтунг». Каган распознал в написанной с ошибками, неграмотной, почти неразборчивой рукописи Либина качество, которое достойно ставило ее в один ряд с хорошей реалистической литературой. С тех пор Либин много писал для «Цунфт», ежемесячника, ныне прекратившего свое существование; для «Трут», издававшейся одно время поэтом Винчевским в Бостоне, и для нью-йоркской ежедневной газеты «Форвертс», в которую он пишет до сих пор.

ОН УСТАЛ, ПОДАВЛЕН И РАЗДРАЖЕН

Один из его очерков, «Новый закон», объемом около полутора колонок, выражает один из аспектов жизни семьи из швейной мастерской. Портной, отправляясь однажды утром в мастерскую, как обычно, застает босса и других рабочих в состоянии возбуждения. Они только что услышали о новом законе, ограничивающем рабочий день в мастерской десятью часами и запрещающем людям брать работу на дом. Для них это серьезная проблема, так как, поскольку им платят сдельно, им нужно много часов, чтобы заработать достаточно для покрытия своих расходов. Портной возвращается домой раньше обычного в тот вечер, около десяти часов, с привычным узлом одежды для жены и детей, чтобы они могли поработать. Он устал, подавлен и раздражен мыслью об этом законе. Он застает жену и десятилетнюю дочь полусонными, как обычно, но все еще усердно шьющими. Они тоже бледны и усталы, а рядом с ними на кушетке спит младенец; на полу — другой. Маленькая девочка пытается скрыть свою сонливость от отца и работает еще усерднее, чем прежде.

— Почему ты вернулся так рано? — спрашивает жена.

— Скоро, — угрюмо отвечает он, — я буду возвращаться еще раньше.

— Работа снова затихает? — спрашивает она, и ее щеки становятся еще бледнее.

— Это другая беда, не в этом дело, — говорит он. — Это новый закон, горький закон. — Своей маленькой дочери он добавляет: — Спи, дитя, скоро у тебя будет время спать весь день.

Его необразованная жена не понимает.

— Новый закон? Что это? Что это значит? — спрашивает она.

— Это значит, что я могу работать только десять часов в день.

Затем они подсчитывают, сколько денег он может заработать за десять часов. Сейчас он работает девятнадцать часов, и у них нет ничего лишнего. По новому закону он будет бездельничать семь или восемь часов в день. Что они будут делать? Она думает, что босс должен быть ответственен за это ужасное устройство, ведь разве не все беды исходят от босса? Он раздражен ее простотой, и она начинает плакать. Маленькая девочка радуется мысли, что ей больше не придется работать, но пытается скрыть свою радость. Рабочий, тронутый слезами жены, пытается ее утешить.

— Ах, — говорит он, — это всего лишь закон! Два года назад был такой же, но работа шла по-прежнему. — Но она продолжает плакать, пока не готов их вечерний ужин, когда детей будят от сна, чтобы они подчинились «закону ужина», — заключает Либин в духе трагикомедии.

ОН БЫЛ ОЧАРОВАН МАТЕМАТИКОЙ

«Она получила свой приз» — название очерка, в котором преобладает невеселая комедия. Рабочий одалживает немного одежды, чтобы пойти на вечеринку. В его отсутствие жена продает кучу тряпья старьевщику, который по наивности забирает единственный костюм мужа, небрежно положенный рядом с узлом, который он должен был унести. Муж не замечает пропажи до следующего дня, когда ему нечего надеть, он не может пойти в мастерскую и поэтому теряет работу. «Бетти» — история девушки, которая заболевает как раз перед днем, назначенным для ее свадьбы, и попадает в больницу. Очерк рисует ее в постели, читающей прощальное письмо от возлюбленного, который ее бросил. «Нищета» — стихотворение в прозе, написанное Либиным, когда умер его ребенок. В нем нет сюжета, это просто крик простого, израненного сердца, рассказывающего о боли, тоске и удивлении перед печальной тайной мира. Приятный ритм пронизывает идиш, и когда автор читал его вслух, он действительно казался «человеческим документом». «Дитя гетто», один из самых длинных и подробных, полон печального, хотя и мягко сатирического качества искусства Либина. Автор встречает торговца на Ладлоу-стрит, который узнает в нем человека, однажды спасшего ему жизнь, приняв на себя снежки нескольких мальчишек, донимавших торговца в один холодный зимний день. Они беседуют, и автор спрашивает оборванного торговца с тележкой, как он поживает в этом мире. Торговец отвечает, что у всех его класса есть свои беды — фрукты быстро портятся, а «пчелы» (полицейские) регулярно приходят за частью «меда». Но у него есть горе, которое принадлежит только ему. Его старший сын — математик, и толку от него никакого. Когда в еврейской школе в России маленький паренек научился считать, он с тех пор только и делал, что считал. Его отец обнаружил, к своему разочарованию, что и в Америке мальчику придется потратить некоторое время на школу. «Обезьянье дело» обучения погубило ребенка. Он был очарован математикой и учился весь день напролет. Поочередно отправленный в швейную мастерскую, в бакалею, присматривать за тележкой, он оказался совершенно неспособным освоить какое-либо ремесло; был рассеян, постоянно вычислял и всегда терял работу. И его старый отец оплакивал это несчастье весь день напролет, продавая свои бананы на Ладлоу-стрит.

Моложе Либина, менее зрелый и менее преданный своему искусству, с очень ограниченным объемом проделанной работы; более простой и наивный, если это возможно, чем старший человек, — Левин, наборщик в редакции «Форвертс». Его очерки быстрее и короче, чем у Либина, более эффектны и драматичны по форме, с большим количеством условных сюрпризов и антитез, но в них меньше чувства, и они не проявляют такой высокой степени реалистического искусства. В отличие от Либина, который стремится только к спокойному изображению обычной жизни, Левин ищет острый момент в потоке повседневных событий. С более коммерческим отношением к своей работе Левин, следовательно, находится в более комфортных обстоятельствах. Как и Либин, он работал в мастерских, необразован и женился на девушке-портнихе. Опять же, как и Либин, он берет свои сюжеты из швейной мастерской, многоквартирного дома и улицы. Это красивый, простодушный молодой человек двадцати двух лет. Только восемь из них он провел в Америке, но за это короткое время он настолько вжился в жизнь улиц Хестер и Саффолк, что его короткие очерки дают самые верные проблески различных мелких черт человеческой натуры, какой она формируется в Ист-Сайде.

ОН ОСТАВЛЯЕТ ЕЕ С ТЕЛЕЖКОЙ И БЕЖИТ К МНОГОКВАРТИРНОМУ ДОМУ

«Где она?» — поразительный и типичный эпизод из карьеры уличного торговца с тележкой. Странствующий торговец фруктами однажды напряженно размышляет на Хестер-стрит. Он о чем-то беспокоится и не проявляет активности, необходимой для успешного торговца его класса. Дается яркая картина улицы — прохожие, многоквартирные дома, жара. Он знает, что его бизнес страдает, но мысли его, помимо воли, заняты женой, которая должна родить, возможно, в тот самый день. Вчера она стирала, но в этот день впервые осталась в постели. Но он должен идти на улицу, как обычно. Иначе его бананы испортятся. Он беспокоится и о состоянии своих детей, оставшихся без присмотра матери. Женщина переходит улицу, чтобы осмотреть его бананы. Может быть, покупательница, думает он, и сосредотачивает свое внимание. Она выбирает лучшие бананы, те, что дольше пролежат, и спрашивает цену. «Два за цент», — говорит он. «Слишком дорого, — отвечает она. — Я дам вам два цента за пять». Это меньше, чем они ему стоят, и он отказывается, она уходит, и потом он жалеет, что не продал. В этот момент его маленькая дочурка без шляпки, запыхавшись, подбегает к нему. «Мама», — говорит она и плачет. Она не может сказать больше. Он оставляет ее с тележкой и бежит к многоквартирному дому, находит своего маленького сына, играющего на полу, но жены нет. Он в смятении выбегает наружу, смотрит вверх по лестнице и видит одежду, висящую на веревке на крыше, куда он поднимается и находит свою жену. Она встала с постели, чтобы развесить стирку с предыдущего дня, и не смогла вернуться. Он относит ее обратно в постель и возвращается к своей тележке.

«Снова отложено» — история мужчины и девушки, которые пытаются накопить достаточно денег, работая в швейной мастерской, чтобы пожениться. Им нужно всего пара сотен долларов на одежду и мебель, и они почти накопили эту сумму, когда приходит письмо от матери девушки из России: ее муж умер после долгой болезни, и ей нужны деньги. Девушка посылает ей 70 долларов, и свадьба откладывается. В следующий раз в Нью-Йорк приезжает брат девушки и занимает 50 долларов, чтобы начать свое дело. Когда они снова готовы к свадьбе и день назначен, молодой человек ссорится с боссом швейной мастерской и его увольняют. Это происходит вечером накануне дня, назначенного для свадьбы, и молодой человек заходит к девушке и рассказывает ей. «Мы должны снова отложить, Джейк, — говорит она, — пока ты не найдешь другую работу». Они прижимаются друг к другу, молчат и грустят.

Очерк, настолько простой, что кажется почти детским, называется «Невеста плачет». Стоит жаркий вечер, и все жители квартала вышли на свои крыльца. Вокруг полно детей, а жених и невеста обнимаются и наблюдают за толпой. «Бедные люди, — задумчиво говорит невеста, — не должны иметь детей». «Что ты в этом понимаешь?» — спрашивает жених, слегка задетый. Их удовольствие омрачено, и она идет спать и смачивает подушку слезами.

«Обманутый», один из самых интересных очерков Левина, — это рассказ о торговце зонтиками. В гетто очень жарко, и всем некомфортно, но торговцу зонтиками некомфортнее всех. Он ненавидит яркое солнце, которое мешает его бизнесу. Дождя не было неделями, и весь его товар лежит дома. У него нет денег, и он жалеет, что не вернулся в Россию, где иногда идет дождь. Он возвращается в свою квартиру и сидит, размышляя вместе с женой. «Когда ты купишь нам конфет, папа?» — спрашивают дети. Внезапно жена видит облако в небе, и они все радостно бросаются к окну. Солнце исчезает, и облака продолжают сгущаться. Жена уходит покупать еду, дети говорят: «Папа сейчас пойдет на улицу и принесет нам конфет», — и торговец распаковывает свой запас зонтиков и надевает резиновые сапоги. Но облака рассеиваются, ненавистное солнце снова выходит, и торговец снимает сапоги и убирает свой товар. «Ты не идешь на улицу, папа?» — печально спрашивают дети. «Нет, — отвечает торговец, — Бог подшутил надо мной».

Либин и Левин, хотя и различаются описанным образом, все же должны быть классифицированы вместе по существу. Оба они простые, необразованные люди, которые пишут непритязательные очерки о жизни, которую хорошо знают. Они изображают условия почти наивно, без комментариев и без тонкости. Либин — так, что вызывает слезы, Левин — с жизнерадостным оптимизмом здоровой юности, замечают в повседневной жизни еврейского квартала те тихие вещи, которые трогательны и эффективны.