«История моей жизни. Тома 4-6»

«Очень интересный обед у мисс Давенпорт Бромли. Синьор Франчески описал свою жизнь на Корсике, особенно странных женщин, которые приходят, подобно Судьбам, в качестве наемных плакальщиц, чтобы оплакивать мертвых, но настолько полностью погружаются в свою профессию, что становятся совершенно поглощены горем, и потоки слез текут по их щекам».

«Однажды ночью ему пришлось путешествовать. На пустынной дороге он увидел двух странных призрачных всадников, приближающихся, с людьми, идущими по обе стороны от их лошадей и придерживающими их. Лунный свет падал на их застывшие и ужасные лица. Когда они приблизились, он услышал, как пешие люди разговаривают с ними. «Мы должны спешить; они ждут вас; они даже сейчас оплакивают вас». Тогда он увидел, что всадники мертвы. Это были убитые люди, найденные на шоссе, и их посадили на лошадей, чтобы привезти домой. На Корсике принято никогда не переставать разговаривать с мертвыми».

«7 июля. — Отличная вечеринка в Лоутер-Лодж, чтобы встретиться с принцессой Луизой и лордом Лорном. Сад был освещен магниевым светом и выглядел одновременно прекрасным и — безграничным!»

ЛОУТЕР-ЛОДЖ.

«15 июля. — Обед у леди Комбермир, где лорд Хоутон описал свой опыт посещения казней. Он был на многих из них в Ньюгейте. До времен Георга III для каждой казни требовалась личная подпись монарха, и странно, что Георг III, обычно гуманный человек, вешал всех. Он сидел в совете и спрашивал каждого из министров по очереди, должен ли человек претерпеть смерть. Они склоняли головы в знак согласия. Лорд Мельбурн был особенно готов делать это, когда сидел в совете. Однажды, однако, был случай с человеком, который убил свою жену при самых жестоких обстоятельствах. Доказательства были совершенно неопровержимы, и все были удивлены, что лорд Мельбурн, обычно такой готовый, пожал плечами и, казалось, с величайшим трудом мог решиться дать согласие на смертный приговор. Один из министров, выходя, спросил, почему это так. «Ну, бедняга, эти женщины такие чертовски провоцирующие», — сказал лорд Мельбурн».

«Мистер Браунинг сказал, что помнит, как видел до двадцати одного человека, сидевших вместе на скамье осужденных в часовне Ньюгейта, многих только за кражу носового платка. Однажды в часовне его толкнул кто-то, пробиравшийся мимо, и он обернулся, раздраженный. «Прошу прощения, сэр, но я иду на казнь», — сказал человек».

«12 июля. — Понедельник был прекраснейшим днем для вечеринки в Чизике, с его прекрасными итальянскими садами и великолепными кедрами. Там был весь Лондон, включая принца Уэльского с его маленьким сыном Джорджем и Текских».

«29 июля. — С тех пор как я писал в последний раз, произошел любопытный эпизод с миссис Л.»

«14-го числа я вышел из своих комнат после обеда, чтобы пойти в «Атенеум», когда начался страшный ливень, от которого я укрылся в крытом входе Пэлл-Мэлл-Плейс. Множество других людей тоже укрылись там. Среди них меня привлекло полное муки лицо женщины, сжавшейся в углу — леди, ибо так она казалась по лицу и в некоторой степени по одежде; ибо хотя ее платье выглядело так, будто его протащили через все «Трясины уныния» Европы, остальная часть ее одежды, казалось, принадлежала к лучшему классу. Что касается ее выражения лица, я не могу его забыть, это было выражение такого мучительного, безнадежного, ошеломленного отчаяния. Полагаю, я посмотрел на нее с жалостью, ибо она повернулась ко мне и резким, волчьим голосом сказала: «Я не нищенка, я нет, я просто умираю с голоду, я умираю с голоду!» Думаю, я умолял ее рассказать мне, что довело ее до такой жизни; во всяком случае, она сказала мне: «Я миссис Л.». Многим это ничего бы не сказало, но, поскольку я всегда занимался архитектурой, мне это кое-что сказало, и я сказал: «Что! Вдова Л., архитектора?» — «Да», — сказала она и описала теми же резкими, прерывистыми, задыхающимися голосами, как она была со своим мужем в Париже во время осады, и как он хотел вывезти ее и устроил ее побег в Англию, и как в тот момент, когда он расставался с ней и вкладывал ей в руку кошелек, чтобы оплатить расходы на ее путешествие, рядом с ними разорвался снаряд, и ей оторвало челюсть. «Когда я пришла в себя в больнице, — сказала она, — я обнаружила, что снаряд, который оторвал мне челюсть, разорвал моего мужа на куски». Затем она описала, как приехала в Англию и как музей Соуна, который заботится о вдовах архитекторов, назначил ей пенсию в 75 фунтов в год. «Вы удивляетесь, — продолжала она, — что, имея эту пенсию, я дошла до такого состояния, но дело в том, что я была очень непутевой женщиной. Когда нам назначают пенсию, мы даем обет никогда не давать денег в долг, что абсолютно запрещено правилами музея; но одна моя подруга была в большой нужде, и я доверилась ей и стала поручителем за нее, а она сбежала, и они пришли ко мне за долгом, и вчера рано утром все мои вещи были конфискованы, и я не могла обратиться в музей, потому что тогда они отобрали бы у меня пенсию, и я оказалась выброшенной на улицу, не имея совсем ничего в мире». И тут бедная женщина поправилась и сказала: «Я солгала. У меня не совсем ничего нет в мире. У меня есть шелковое платье. Оно было на мне, когда меня выставили, но я знала, что мне будет хуже провести ночь без крова на улице в шелковом платье, и я пошла к служанке, которую знала, и попросила ее позаботиться о нем для меня и одолжить мне самое худшее платье, которое у нее было».

««Со вчерашнего утра, — сказала она, — я ничего не ела. Вы удивляетесь, что я не упала в обморок. Я не сделала этого, потому что я ужасно больна; у меня сильный жар. Вчера я дошла до Хэмпстеда, потому что там была гувернантка, которую я знала, и я думала, что она поможет мне; но когда я приехала, я обнаружила, что она уехала в Шотландию со своей семьей, и я ходила по всему Хэмпстеду и Хайгейту, и полиция оскорбляла меня, они не защищали меня, они оскорбляли меня хуже всех; и весь день я ходила по улицам». Я спросил ее: «У вас нет ни одного друга в мире?» — «Да, — сказала она, — у меня есть один человек, который является другом; по крайней мере, есть один человек, который, я думаю, помог бы мне, если бы я могла добраться до нее, потому что моя мать была когда-то очень добра к ней, и это миссис Х. из школы Мэнсфилд-Парк в Аксбридже, и к ней, если бы я могла выпить хотя бы чашку кофе для подкрепления сил, я бы отправилась пешком».

«Я заставил ее пойти выпить чаю, от чего, как я и предвидел, ее сильно стошнило; а затем, когда ей стало немного лучше, я отправил ее поездом в Аксбридж. Немедленно вернувшись в «Атенеум», я написал леди, которая живет недалеко от Аксбриджа, кратко рассказав ей эту историю, что миссис Л. вероятно приедет очень больной, возможно, почти умирающей, и умоляя ее немедленно отправиться в Мэнсфилд-Парк и позаботиться о ней».

«Это было в субботу. В воскресенье почта не доставляется. В понедельник утром я получил два письма. Одно было от миссис Х., переполненной благодарностью за то, что я смог сделать для миссис Л., говоря, что она получила от ее матери благодеяния, которые ничем нельзя было отплатить, и что она была только рада принять и позаботиться о дочери. Другое письмо было от леди, которой я писал, говоря, что такого места, как Мэнсфилд-Парк, не существует, что такого человека, как миссис Л., нет, и прилагая письма из полиции и почтового отделения в Аксбридже, подтверждающие это. Я объяснил это про себя, вспомнив, что, рассказывая мне свою историю под входом, миссис Л. сказала: «Есть небольшое притворство в названии Мэнсфилд-Парк; оно вводит людей в заблуждение, ибо в конце концов это всего лишь фермерский дом»».

«В понедельник вечером слуга в моих комнатах сказал, что заходила сама миссис Л.: я ушел обедать. На следующее утро, прежде чем я встал, она пришла снова и ждала, пока я оденусь».

«Она была тогда совершенно спокойна и счастлива. Она рассказала, как, добравшись до Аксбриджа, после того как ей было ужасно плохо в поезде, она пала духом — «может быть, в конце концов миссис Х. не примет ее». Однако она со слезами описала трогательную доброту миссис Х. — что та вымыла ее, одела, уложила в свою собственную постель, ухаживала за ней и, наконец, дала ей чек на 20 фунтов, который она показала мне. Ее брат также, странствующий торговец вином во Франции, которого она не видела годами и которому она написала, не надеясь найти его, также телеграфировал, что он в пути, чтобы помочь ей».

«Она была переполнена благодарностью ко мне».

«Затем я спросил ее о ее прошлом. Она сказала, что была дочерью плантатора в Гаване, но ее прекрасный голос побудил ее, против воли семьи, рано начать публичную жизнь. На Выставке 1851 года она (как мадемуазель Мори) пела гимн, одну строфу которого пела Дженни Линд. Впоследствии она стала скульптором и училась у Гибсона в Риме (и она точно описала его своеобразную студию). Она была его единственной ученицей-женщиной и ведала его студией. Он научил ее своему способу раскрашивания мрамора, и в своей статуе «Ожидание весны» она использовала его, раскрашивая примулы и фиалки на коленях девушки. Королева купила эту статую в здании Выставки 1862 года еще до открытия Выставки. Затем она вышла замуж за мистера Л. и уехала в Париж».

««Пока я была в Париже, — сказала она, — со мной случилось очень любопытное событие. Я родила троих мальчиков сразу. Когда такое событие происходит во Франции, суверены всегда становятся крестными родителями, и император и императрица были рады крестить моих троих мальчиков в Нотр-Дам, где они были восприемниками у купели». — «И мальчики все умерли?» — сказал я. «О, боже нет, они все живы». — «Тогда где же они в мире?» — сказал я. «О, они живут с императрицей: она не хотела расставаться с ними, и мои трое мальчиков — ее маленькие пажи. Сейчас они уехали с ней в Испанию навестить ее мать»».

«Затем она описала, как императрица часто присылала ей деньги, чтобы она могла поехать в Чизлхерст повидать своих мальчиков, и как принц Империал часто заходил навестить ее и называл ее «бабулей» из-за мальчиков или оставлял ей 10-фунтовую банкноту. «Я бы немедленно отправилась к императрице, если бы она была в Англии, — сказала миссис Л., — но я бы скорее умерла, чем просила у кого-то: я бы умерла на пороге». — «Тогда что заставило вас довериться мне?» — спросил я. «О, вы, конечно, должны видеть это», — ответила она. «Конечно, вы должны видеть это. Это сходство. Конечно, люди должны были говорить вам о великом, чудесном сходстве раньше. Я была совершенно готова к смерти, я решила умереть, и тогда Бог в Своем великом милосердии послал мне сходство моего Императора; и я знала тогда, что Бог не хотел, чтобы я умерла еще»».

«Она хочет написать картину в память о том, что она называет моим «спасением ее»».

«18-го числа у меня был интересный визит в Эпсли-хаус, для которого герцог прислал мне следующий приказ: «Допустить мистера Хэра осмотреть Эпсли-хаус в любой день, когда улица снаружи сухая». Улица была совершенно сухой, и, более того, я приехал на кэбе и прибыл в безупречном виде; но слуга рассмеялся, когда принес пару огромных суконных тапочек, чтобы надеть поверх моих ботинок, прежде чем мне разрешили войти в любую из комнат. «Его светлость оставил их сам и пожелал, чтобы вы носили их, когда придете». И это при том, что полы в Эпсли-хаусе даже не натерты».

«19-го числа я ходил к леди Дьюси, чтобы посмотреть, как семья Макдональд разыгрывает «Путь паломника». Они проходят через всю вторую часть, Джордж Макдональд, его жена, его двенадцать детей и двое приемных детей. Кристиана (старшая дочь) была единственной, кто играл хорошо. Тем не менее, весь эффект был трогательным, и аудитория плакала с большим сочувствием, когда Кристиана обнимала своих детей, чтобы перейти великую реку».

«21-го числа была восхитительная вечеринка в Холланд-хаус, чтобы встретиться с принцем Уэльским, а в среду я был благодарен вернуться домой».

«Никогда маленький Холмхерст не был приятнее, чем в этом году, и я так наслаждался тем, что был один, покоем глубокой тишины, сиянием цветов, восхитительными морскими бризами через окна, открытые до самого пола, ручными голубями, порхающими и воркующими в ветвях высокой липы».

Мисс Райт.

«6 августа 1877 г. — Я вернулся домой в среду на той неделе и с тех пор был один, по уши в работе. Я никого не видел, кроме как в прошлый вторник, когда, хотя я думал, что никто не знает, что я дома, появилось четырнадцать посетителей. Мисс Гамильтон, которой пришла в голову мысль написать мой портрет, сделала это очень искусно на фоне окна, с плющом, свисающим снаружи, только это сентиментальное предположение о».

‘He sat at the window all day long

And watched the falling leaves.’”

ХОЛМХЕРСТ, ПТИЧИЙ ДВОР.

«19 августа. — У меня был приятный трехдневный визит в Кобэм, и я был очень склонен согласиться с пожеланием лорда и леди Дарнли в конце, чтобы я считал свой визит только начавшимся и остался еще на три дня. Это действительно великолепное старое место снаружи, а сады и огромное разнообразие прогулок под величественными старыми деревьями очаровательны в жаркую погоду. У меня было много счастливых «посиделок» и разговоров с леди Дарнли, и я не мог достаточно налюбоваться, хотя всегда наблюдаю это, как ее совершенно безмятежная натура позволяет ей справляться с бесконечным приемом людей, безграничными литературными занятиями и неисчерпаемыми добрыми делами, никогда не суетясь самой и не беспокоя никого другого, оставляя также время, чтобы вникнуть во все мелкие трудности своих друзей в разнообразных поворотах их жизней... Меня возили посмотреть замок Коулинг, романтическое старое место; как раз на краю тех болот Темзы, которые Диккенс описывает так ярко. Мы также видели его дом, недалеко от Дуврской дороги».

Дневник.

«Уолтон-Хит, 6 октября. — После восхитительного визита Гарри Ли в Холмхерст я приехал сюда, к мисс Давенпорт Бромли, в причудливый коттедж, частично построенный из церкви, в уголке обширной пустоши Уолтон-Хит, но внутри полный художественного уюта и света. В четверг мы ездили на Бокс-Хилл, который необычайно красив: высокие крутые меловые склоны покрыты такой роскошной естественной растительностью, самшитом, разросшимся в деревья, а дали, окрашенные в розовые и голубые тона, удивительно живописны и лесисты. Время года сейчас прекрасное, и природа устраивает свой последний праздник: гирлянды ломоноса и переступень с красными ягодами переплетаются с дерева на дерево».

«Мы ездили смотреть причудливый старый дом Хиткотов. Там есть большой каменный зал с высокой галереей, с которой молодая леди бросилась вниз в порыве ярости из-за того, что ее возлюбленный женился на другой, и разбилась насмерть. Ее портрет висит на стене лестницы, а ее призрак бродит по ступеням — хорошенькая, в белом, чем-то похожая на пастушку. Горничная вырезала на картине большой крест, “чтобы выпустить призрака”, как сказала старуха, показывавшая дом, и дыра так и не была заделана. Этот край полон маленьких преданий. Рядом есть зеленая аллея, по которой ходит безголовая дама, а по дороге проезжает призрачный экипаж: крестьянин, встретивший старого господина де Берга на пустоши, уверял, что видел его — и что тот проехал прямо по нему».

«Вчера мы ездили в Гаттон (поместье лорда Монсона), которое раньше принадлежало сэру Марку Вуду. Это любопытное место: некрасивая церковь внутри украшена прекрасной фламандской резьбой и витражами, а в доме есть зал из цветного мрамора, скопированный с капеллы Корсини в Риме — за вычетом верхнего этажа».

«Я получил большое удовольствие, узнав мисс Бромли ближе. Она добрейшая из женщин, удивительно умная и проницательная, замечающая малейшую красоту природы. Ее преданность животным, особенно мопсам, — это страсть. Еще одной радостью стала встреча здесь с миссис Генри де Бансен. Она рассказала мне —»

«“В Кадоган-Плейс жила и до сих пор живет дама средних лет, умная, обаятельная, любезная и даже красивая, но имеющая несчастье — деревянную ногу. Ежедневно в течение многих лет она имела обыкновение прогуливаться по утрам на своей деревянной ноге по Кадоган-Плейс и дышать воздухом в парке. Это было ее главным удовольствием”».

«“Однажды она обнаружила, что во время этих прогулок ее постоянно преследует какой-то джентльмен. Когда она поворачивала, он поворачивал: куда она шла, туда и он: это было крайне неприятно. Она решила положить этому конец, оставаясь дома, и несколько дней вообще не выходила. Но она очень скучала по своим прогулкам в парке, и через некоторое время подумала, что ее преследователь, должно быть, забыл о ней, и вышла, как прежде. Тот же джентльмен ждал ее, он последовал за ней и наконец внезапно подошел к ней в парке и вручил письмо. Он сказал, что как незнакомец должен извиниться за то, что заговорил с ней, но должен умолять ее взять письмо и прочитать его, когда она вернется домой: оно было очень важным. Она взяла письмо, а вернувшись домой, прочла его и обнаружила, что оно содержит пылкое признание в любви и предложение руки и сердца. Она была в ярости. Она попросила своего адвоката переслать письмо автору и сказать, что не может найти слов, чтобы описать свое возмущение его неджентльменским поведением, особенно жестоким по отношению к той, кто страдает таким недугом, как деревянная нога”».

«“Прошло несколько лет, и дама гостила у друзей в деревне, когда разговор часто заходил о друге дома, которого описывали как одного из самых обаятельных, щедрых и благородных людей. Описание было настолько восхитительным, что дама очень хотела увидеть этого человека и была очарована, услышав, что он собирается приехать в этот дом. Но когда он прибыл, она с ужасом узнала в нем своего поклонника из парка. Однако он не стал упоминать об их прежней встрече, и через некоторое время, когда она узнала его лучше, она прониклась к нему глубоким уважением, и наконец, когда он возобновил свое предложение после близкого знакомства, она приняла его и вышла за него замуж”».

«“Он увез ее в свой загородный дом, и шесть недель они были совершенно, безоблачно счастливы. Затем настал день, когда он объявил, что вынужден уехать в Лондон по делам. Жена не могла поехать с ним, потому что дом в Кадоган-Плейс был закрыт на лето. “Я бы сожалел об этом больше, — сказал он, — если бы не то, что там, где две жизни так полно, так всецело объединены, как наши, должно быть самое абсолютное доверие с обеих сторон. Поэтому, пока я буду в отъезде, я оставлю тебе свои ключи. Открой мой письменный стол, прочти все мои письма и дневники, стань хозяйкой всей моей жизни. Прежде всего, — сказал он, — в моей гардеробной есть один шкаф, в котором хранятся некоторые памятные вещи моего прошлого, особенно священные для меня, с которыми я хотел бы, чтобы ты ознакомилась”. Жена с беспокойством выслушала известие о предстоящем отъезде мужа, но мысль о том, как интересно она проведет время в течение трех дней разлуки, значительно поддержала ее. Она проводила мужа до дверей, и как только услышала, как колеса его экипажа затихли вдали, она так быстро, как только могла, застучала своей деревянной ногой в гардеробную и через минуту уже стояла на четвереньках перед шкафом, который он описал”».

«“Она отперла шкаф. В нем было две полки. На каждой полке лежал длинный узкий сверток, зашитый в холст. Она почувствовала дрожь ужаса, глядя на них, сама не зная почему. Она сняла первый сверток, и на нем была этикетка. Она так дрожала, что едва могла прочитать. Там было написано: “В память о моей дорогой жене Элизабет Энн, скончавшейся 24 августа 1864 года”. Дрожащими пальцами она нащупала ножницы и распорола холст, и внутри оказалась — деревянная нога!”».

«“С невыразимым ужасом она сняла другой сверток, такой же формы и размера. На нем тоже была этикетка: “В память о моей дражайшей жене Вильгельмине, скончавшейся 6 марта 1869 года”, и она открыла его, и внутри оказалась — еще одна деревянная нога!”».

«“Она мгновенно поднялась с колен. “Очевидно, — сказала она, — что я вышла замуж за Синюю Бороду — монстра, который коллекционирует деревянные ноги. Сейчас не время для сантиментов, сейчас время действовать”, — и она смела свои драгоценности и несколько миниатюр, которые у нее были, в сумочку и застучала на своей деревянной ноге через задние кустарники к большой дороге — там она увидела проезжающую телегу мясника, остановила ее, и мясник довез ее до ближайшей станции, где она как раз успела на следующий поезд до Лондона, намереваясь той же ночью бежать во Францию и не оставить после себя никаких следов”».

«“Но она не заглянула в расписание Брэдшоу и обнаружила, что ей придется ждать в Лондоне несколько часов до отправления приливного поезда. Тогда она не смогла удержаться от того, чтобы не потратить их на то, чтобы пойти и упрекнуть людей, в чьем доме она познакомилась с мужем, и рассказала им, что обнаружила. К ее изумлению, они ничуть не удивились. “Да, — сказали они, — да, мы думали, что он должен был рассказать тебе: мы не удивлены, что ты поражена. Да, действительно, мы очень хорошо знали дорогую Элизабет Энн; она была поистине восхитительным человеком, самой совершенной из женщин и жен, и когда она ушла, весь свет словно погас в жизни Артура, перемена была такой ужасной. Мы думали, что он никогда больше не оправится; но потом, через два года, он встретил дражайшую Вильгельмину, которую полюбил прежде всего за то, что у нее был тот же недуг, что и у ее предшественницы. И Вильгельмина была, пожалуй, даже более обаятельным человеком, чем Элизабет Энн, и сделала жизнь своего мужа безоблачно счастливой. Но и она, увы! была рано унесена, и тогда казалось, что весь мир ушел из-под ног Артура, пока, наконец, он не встретил тебя, с той же особенностью, которая была дорога ему благодаря двум потерянным и любимым женщинам, и мы верим, что с тобой он был даже более полно, более безоблачно счастлив, чем с Вильгельминой или Элизабет Энн”».

«“И жена была так очарована услышанным, что это придало делам совершенно новый оборот. Она вернулась домой на следующем поезде. Она была там, когда муж вернулся; и с тех пор они живут совершенно счастливо, переезжая из его дома в деревне в ее дом в Кадоган-Плейс”».

«Миссис де Бансен сказала, что ее кузен рассказывал эту историю, обедая у Бальфуров. Внезапно он увидел, что хозяин и хозяйка отчаянно подают ему знаки, и с большим трудом перевел разговор. Леди с деревянной ногой и ее муж были среди гостей».

«Милфорд-коттедж, 8 октября. — Я приехал сюда с мисс Бромли в субботу, чтобы навестить миссис Гревиль и ее самую привлекательную мать, миссис Теллуссон. Это красный дом, стоящий почти на деревенской улице, но с садом во французском стиле позади, с подстриженными живыми изгородями и апельсиновыми деревьями в кадках. Он достался миссис Гревиль от ее мужа, пожилого джентльмена, за которого она вышла замуж, когда семья Теллуссонов разорилась, и он сказал: “Тебе лучше выйти за меня замуж; я больше ничем не могу тебе помочь”. Он всегда относился к ней с величайшей щедростью и добротой, но умер очень внезапно, намереваясь оставить жену очень богатой. Однако произошла какая-то ошибка с завещанием, и она унаследовала только этот коттедж и ровно столько, чтобы на это жить. В Милфорде я встретил леди Элизабет Брайан, урожденную Пэджет, которая ездит в гости с четырьмя собаками, одна из которых, Констанс Кент, просто красавица, и она усыновила маленькую кузину, подарив ей тридцать шесть кукол. Я ходил смотреть на приемную дочь в постели; две маленькие собачки прижались к ее груди, а семь кукол лежали у ее ног, выставив головы. В последнее время девочка начала проявлять признаки тщеславия, красовалась перед зеркалом и хвасталась красивыми нарядами, и в таких случаях ее всегда одевают в “Суки” — платьице маленькой работницы из работного дома, чтобы напомнить ей, что “в глазах Бога она ничем не лучше”».

«Сегодня днем я был с миссис Гревиль у мистера Теннисона в Хазелмире. Это дикая, высокая, коричневая пустошь с рваными краями берез и почти безграничным видом на синие дали Сассекса. В лощине зажат дом, готический дом, построенный мистером Ноулзом, редактором “Nineteenth Century” — “тем молодым каменщиком, которого так любит Альфред”, как называет его мистер Карлейль. Хотя это место — продуваемая ветрами высота, где цветы в саду никогда не могут стоять спокойно, внутри дом приятный, хорошо и просто обставленный, но в нем нет никакой библиотеки. Теннисон выглядит старше, чем я ожидал, так что его неопрятный вид значит меньше. У него резкие, медвежьи манеры, и он кажется совершенно жестким и непоэтичным: можно подумать о нем как о человеке, в которого намертво въелась самая суровая проза жизни. Миссис Гревиль поцеловала ему руку, когда он вошел, что он принял без всякого протеста. Он спросил, не хочу ли я выйти, и мы прогулялись по саду. Чтобы нарушить молчание, я сказал: “Как хорош ваш арбутус”. — “Ну, я бы сказал арбутус, — ответил он, — иначе вы так же плохи, как садовники, которые говорят Клематис”. Когда мы вернулись в дом, Халлам Теннисон очень нежно ввел свою мать и усадил ее на диван. Она очень милая женщина, с “блестящими голубыми глазами”, которые очаровали Карлейля, и видом настоятельницы монастыря из-за ее головного убора — своего рода вуали. Миссис Гревиль призналась, что нарушила свое обещание не повторять неопубликованное стихотворение Теннисона, прочитав его мистеру Карлейлю, который сказал: “Но дал ли тебе Альфред разрешение говорить это?”, а Теннисон сказал: “Вы самая порочная старуха, которую я когда-либо встречал: это самое распутное поведение” — и он отчасти имел это в виду. Затем Теннисон настоял, чтобы я рассказал ему несколько историй. Мне это не понравилось, но я понял, что сопротивляться бесполезно; в конце концов мне все равно пришлось бы это сделать. Он попросил “деревенскую трагедию”, и я рассказал ему историю Кэролайн Кроухерст: он сказал, что напишет ее в виде пьесы или поэмы. Затем я рассказал ему истории мадемуазель фон Рааслофф и Кроглин-Грейндж. Он был ужасно плохим слушателем и постоянно перебивал вопросами. Он сам рассказал маленькую историю, которую ему поведал мистер Грин из “Английской истории” — о человеке, который чувствовал, что его скрипка, к которой он был привязан, является для него источником искушения, увлекая его в таверны, где он напивался. На реке Миссисипи, сказал он, он услышал голос, говорящий ему, что он должен уничтожить скрипку; поэтому он спустился, поцеловал скрипку, а затем разбил ее вдребезги. “Я добавил этот поцелуй, — сказал Теннисон, — потому что подумал, что так звучит лучше”».

«В целом, своенравный поэт оставляет благоприятное впечатление. Он вряд ли мог бы быть менее эгоистичным при всей лести, которую он получает, и я рад, что видел его так спокойно. Горничная, открывшая дверь, была красивой моделью миссис Кэмерон, и по всему дому были развешаны ее фотографии, сделанные миссис Кэмерон».

«В медвежьих манерах поэта виновата семья Теннисонов, заставляющая его думать, что он полубог. Однажды, приехав к миссис Гревиль, он сразу сказал: “Дайте мне трубку; я хочу курить”. Она тут же сама отправилась в деревню в лавку и, вернувшись с двумя трубками, предложила их ему со всей подобающей покорностью. Он даже не взглянул на нее и не поблагодарил, а, взяв их, проворчал: “Где спички? Полагаю, теперь вы забыли спички!” — “О боже! Я никогда не думала об этом”».

«У миссис Гревиль в рамке висит записка от Теннисона. Это очень милая записка; но начинается она словами “Дорогая сумасшедшая”».

«Бабворт, 14 октября. — Этот дом переполнен прелестью любительского искусства, а рисунки его хозяйки, миссис Бриджмен Симпсон, прекрасны. Она добрейшая и самая добродушная из хозяек... Вчера мы ездили в Сэндбек, некрасивый скучный дом на равнине, выглядящий внутри пустым из-за нехватки мебели. Лорд Скарборо, некогда смелый охотник, теперь терпеливо ожидает второго паралитического удара в кресле-каталке. Ламли, приятный юноша, который вот-вот должен присоединиться к своему полку в Дублине, после обеда отвез меня в Рош-Эбби, очень красивые руины в лощине».

«15 октября. — Очень обаятельная польская невестка миссис Симпсон, миссис Драммонд Бэринг, вчера вечером рассказала любопытную историю из воспоминаний своего детства, каждый факт которой подтвердил ее муж, знавший об этом. Ее отец, граф Потоцкий, жил на Мартинике. Его жена была замужем прежде, и ее прекрасная дочь Минетта, обожаемая вторым мужем, удачно вышла замуж за маркиза де Сан-Лус и жила в Порт-Рояле, примерно в пяти милях от родителей. Отец был великим натуралистом и проявлял огромный интерес к интродукции и акклиматизации всевозможных растений на Вест-Индских островах. Среди прочих растений он очень хотел развести клубнику. Все говорили, что у него ничего не выйдет, а соседние садовники особенно много говорили об этом, так что для них было настоящим раздражением, когда все его растения, казалось, прижились, и у него появилась большая грядка цветущей клубники. Его падчерица Минетта пришла посмотреть на них, и он всегда говорил ей, что, когда клубника созреет, она получит первые ягоды».

«Губернатор устроил бал в Порт-Рояле, и там ее родители увидели Минетту, прекрасную и сияющую, как всегда; но она рано ушла с бала, потому что ее ребенок был нездоров. Уходя, она сказала отчиму: “Помни о моей клубнике”».

«Ее родители вернулись домой рано утром, и прошел день и ночь. Ближе к рассвету второго дня, когда ночь только начинала сменяться первым серым дневным светом, мать почувствовала непреодолимое беспокойство, встала, подошла к окну и выглянула наружу. Фигура в белом двигалась взад и вперед среди клубники, тщательно осматривая каждое растение и заглядывая под листья. Она разбудила мужа, который сразу сказал: “Это кто-то из садовников, они так завидуют, что пришли уничтожить мои растения”; и, вскочив, он надел свой гола — своего рода халат, который носят на Мартинике, — и, взяв ружье, выбежал наружу. Выйдя, он сначала увидел фигуру в белом, движущуюся перед ним, но когда он подошел к клубничным грядкам, она, казалось, исчезла. Он удивился и, обернувшись к дому, увидел, что жена делает ему мучительные знаки вернуться. У нее был такой мертвенно-бледный вид, что он бросил ружье на землю и побежал к ней. Он нашел ее в глубоком обмороке на полу. Когда она пришла в себя, она сказала, что наблюдала за ним из окна, когда он выходил, и что, когда он достиг клубничных грядок, фигура, казалось, обернулась, и она увидела — словно человека, видимого сквозь вуаль и стекло окна, и, хотя совершенно отчетливо, прозрачного — свою дочь Минетту. Вскоре после этого описания у нее начались сильные судороги. Муж был очень встревожен ее состоянием и уже собирался послать за доктором, который жил на некотором расстоянии, когда всадник на маленьком пуэрториканском пони с грохотом въехал во двор. Они подумали, что это доктор, но это был не он; это был гонец из Порт-Рояля с известием, что Минетта умерла. Она простудилась, возвращаясь с бала, и это перешло в смертельную дифтерию. В свои последние часы, когда горло у нее так распухло и горело, она постоянно говорила: “О, мое горло так горит! О, если бы у меня была хоть немного той клубники!”».

«Торсби, 17 октября. — Лорд Манверс прислал за мной после обеда три дня назад, и мы на лошадях, быстрых как ветер, промчались через зеленые аллеи Кламбера и часть Шервудского леса к этому огромному современному дворцу, построенному Сальвином. Вокруг сплошной лес. Когда я приехал, никого не было дома, поэтому я отправился на прогулку, а на обратном пути ко мне присоединился лорд Манверс... Леди Манверс просто восхитительна, как и ее сын и дочь, так что я был очень рад провести два дня наедине с семьей; а лес очарователен своим разнообразием узловатых дубов, серебристых берез, бесконечно искривленных елей и гигантских буков с вечно меняющимся светом на золотистом и багряном папоротнике в его первом прекрасном увядании. Теперь прибыли гости, включая художника Фредерика Тейлера, чья “пятнистая” манера изображения зелени в лесу с использованием только гуммигута, индиго и сепии очень интересна. Он очень забавно рассказывал о покойном лорде Манверсе, который был остроумцем и который, когда лорд Оссингтон хвастался своим озером, сказал: “Полно, полно, Оссингтон, не говори об озере; просто вытри его и больше не упоминай об этом”».

«После обеда мы проехали через “Кэтвинс” в Кламбер — скучный, некрасивый, низко расположенный дом. Там много прекрасного фарфора, но это унылое место».

«Замок Глэмис, 26 октября. — У меня был восхитительный визит к “соли земли” в Хаттоне, где мистер и миссис Пиз принимали большую компанию, в основном из квакерствующих родственников, включая мисс Фокс из Фалмута, которая очень интересна и приятна. Миссис Пиз так же восхитительна, как и красива, а это место — оазис добрых дел всякого рода. Оттуда я приехал сюда, встретив на станции мистера Уолдегрейва Лесли и леди Ротс. Когда мы подъезжали ночью к замку с привидениями, его многочисленные башенки выглядели очень жутко и странно на фоне залитого лунным светом неба, а окна пылали красным светом. Изобилие молодой жизни внутри снимает торжественный эффект — множество очаровательных детей, красивые сердечные мальчики, обаятельная любезная хозяйка; только у самого лорда Стратмора вечно печальный вид. Епископ Бречинский, который был большим другом дома, так глубоко чувствовал эту странную печаль, что пришел к лорду Стратмору и, умоляя его самым трогательным образом простить вторжение в его частные дела, сказал, как, услышав о странной тайне, которая тяготит его, он не мог не умолять его воспользоваться его услугами как священника, если он может хоть чем-то, хоть как-то быть ему полезен. Лорд Стратмор был глубоко тронут, хотя сказал, что благодарит его, но в его самом несчастном положении никто никогда не сможет ему помочь. Он пристроил к замку крыло, в котором спят все дети и все слуги. Слуги не хотят спать в доме, и детям не разрешается этого делать».

«Я нашел здесь большую компанию и был приятно удивлен, увидев леди Уинфорд, спустившуюся к обеду. Затем появилась леди Холмсдейл с ее жалким видом маленькой белой мышки; мистер и очаровательная миссис Стритфилд, сестра леди Стратмор; мисс Эрика Робертсон, а также лорд и леди Роузхилл».

«В здешней жизни много интересного — огромные часы, отбивающие часы; утреннее собрание на молитву с капелланом в часовне, через расписную панель которой, как некоторые думают, скрыта тайная комната, хотя другие утверждают, что в нее можно попасть через кабинет лорда Стратмора, и она занимает пространство над “склепом” — увешанным доспехами залом, где мы все встречаемся к обеду, во время которого подают старого Льва Лайона — золотого, вмещающего целую бутылку кларета, которую старые лорды выпивали одним залпом. Львы повсюду. Огромные позолоченные львы стоят по обе стороны перед камином в гостиной, львы — это щипцы для орехов, лев сидит на почтовом ящике, даже дверной скребок охраняют два льва».

«Мальчики очаровательны, такие милые, что невозможно поверить, что какое-то проклятие может на них повлиять. Клоди (Глэмис) очень красив и выглядит поразительно в своем шотландском костюме. Фрэнк сейчас болен, но очень привлекателен».

«Сегодня, когда я рисовал, мистер Уолдегрейв Лесли рассказал любопытную историю о своей жизни в замке леди Ротс — что они сами живут в комнате с привидениями, и что призрак приходит часто, и не только стонет, но и воет; они часто это слышат. Когда брат леди Ротс умер, священник читал над ним в доме епископальную службу, и призрак тогда выл так ужасно, что служба была совершенно не слышна и в конце концов ее пришлось прекратить. Он сказал, что они не обращают внимания на призрака, но что собака породы денди-динмонт леди Ротс была вне себя от ужаса, когда он приходил, и забивалась на кровать, судорожно дрожа всем телом».

«Леди Роузхилл встречалась с мистером (Дики) Дойлом, добродушным любителем фей, который рассказал ей, что однажды, когда человек шел по Пэлл-Мэлл с невероятной важностью, кто-то подошел к нему и сказал: “Сэр, не будете ли вы так любезны сказать мне, вы вообще кто-нибудь особенный?”».

«29 октября. — Вчера было воскресенье, и у нас было три службы в часовне, которая вся расписана фигурами святых тем же человеком, который выполнил плохие картины шотландских королей в Холируде. Проповеди мистера Бека, капеллана, главы “Святого Креста” в Шотландии, были очень любопытны: первая — по случаю Дня всех святых — была просто каталогом святых, св. Этельреды, св. Кеннета, св. Ниниана и т. д., и их добродетелей; и описывала праздник Всех святых как “рынок святости”: вторая — по случаю Дня всех усопших — говорила о молитвах за умерших как о долге, внушаемом Церковью во все века, и брала за текст слова Иуды Маккавея».

«Горхэмбери, 20 ноября. — Когда я прибыл на станцию Сент-Олбанс вчера, было уже темно. Экипаж лорда Верулама ждал гостей: я сел в него с тремя другими. “Лорд Биконсфилд был с нами в поезде, — сказала молодая леди из нашей компании, — и я уверена, что он едет в Горхэмбери, и о! я так рада, что он взял извозчика”. Мы подъехали к большому дому с портиком в темноте, и маленькая винтовая лестница привела нас в большой высокий зал, обставленный как гостиная. Здесь мы нашли леди Верулам, двух ее дочерей, леди Кэтрин Уэйленд и др. Другие гости появились к обеду — желтое лицо василиска лорда Биконсфилда: его самый забавный секретарь Монтегю Корри: лорд Эксетер с длинными черными волосами: леди Эксетер, высокая, очень грациозная и утонченная на вид, но с самым холодным поведением в мире: молодой лорд Маунт-Чарльз: Скадамор Стэнхоуп, удивительно приятный: Чарли Данкомб, тоже очень приятный: леди Мэри Сесил: вдовствующая леди Крэйвен, всегда очень любезная».

«Лорд Верулам постоянно хромает и ходит на двух костылях, но очень любезен и добр. Сегодня утром я сидел, рисуя руины дома лорда Бэкона (леди Крэйвен спасла их, когда их собирались снести). Место полно реликвий, связанных с ним: его обсерватория в парке: “Целующий дуб”, под которым королева Елизавета обнимала его: “Королевская аллея”, использовавшаяся, когда она приезжала навестить его: любопытные расписные терракотовые бюсты его отца и матери и его самого в детстве, в библиотеке: и в столовой большой портрет его брата, который он (брат) написал сам, причем самой заметной чертой были его ноги, которыми он, очевидно, чрезвычайно гордился».

«После обеда я поехал с леди Эксетер, леди Кэтрин Уэйленд и леди Джейн Гримстон в Сент-Олбанс и осмотрел аббатство с мистером Чапелом, восхитительно восторженным прорабом, который неоднократно восклицал: “Это гордость моей жизни, сэр; это гордость моей жизни”. Он очень красиво собрал из найденных фрагментов две великие святыни этого места, святого Албана и святого Амфибала (Артур Стэнли сомневается в существовании последнего святого и думает, что это имя было лишь названием плаща), не добавив и не выдумав ни единой детали; и весь интерьер аббатства до сих пор был сделан таким же образом, будучи, пожалуй, единственной церковью в Англии, которая действительно отреставрирована, а не перестроена. На обратном пути мы остановились в Сент-Майкле, чтобы увидеть гробницу лорда Бэкона, изображенного сидящим в своем кресле — “sic sedebat”».

«21 ноября. — За обедом вчера вечером и весь день лорд Биконсфилд казался погруженным в себя, почти никого не замечал, едва отвечал хозяйке, когда к нему обращались. Монтегю Корри сказал, что его шеф заявил, что величайшее удовольствие в жизни — это написание книги, потому что “только так человек может стать творцом”: что его привычка заключалась в том, чтобы создавать марионеток, а затем жить с ними несколько месяцев, прежде чем пустить их в действие. Недавно он сделал несколько марионеток; теперь он жил с ними, и их общество занимало его целиком».

«Сегодня лорд Верулам показал мне многие реликвии дома — решение его предка, судьи Крука, освободившее Хэмпдена: грамоту о праве на свободную охоту от Генриха II, подтверждающую одному из его предков другую грамоту его деда Генриха I: портрет Эдварда Гримстона (1460), старейший известный подлинный портрет в Англии, изображающий человека, который сражался при Таутоне, но впоследствии заключил мир с Эдуардом IV, жил в уединении и упоминается в “Письмах Пастонов”».

«Лорд Верулам рассказал мне о своем открытии, что лорду Ловату было семьдесят три года во время казни, а не восемьдесят, как обычно утверждается. Предполагаемая дата его рождения и дата, когда он учился фехтованию, подтверждают это, а также его улыбка, когда он смотрел на табличку со своим именем на гробу на эшафоте, и строка, которую он процитировал из Горация».

«25 ноября. — В пятницу я поехал с лордом Веруламом в его виктории в Ротхемстед. Старый дом там — один из длинных домов с множеством фронтонов, покрытый виноградом, с окнами и дымоходами из формованного кирпича, стоящий на фоне прекрасных деревьев в великолепном саду. Внутри он роскошно обшит панелями и имеет лестницу, к которой ведут балюстрадные ворота, с комнатой, обитой гобеленами наверху. Он принадлежит мистеру Лоузу, который долгое время считался человеком, тратящим все свое время и большую часть денег на химию, но в конце концов благодаря химии он открыл дешевый способ производства ценного удобрения, и “удобрение Лоуза” сделало его миллионером».

«Вчера мы ездили в Титтенхэнгер, уже знакомый мне по описаниям леди Уотерфорд. Это очаровательный старый дом, совершенно кромвелевский, очень привлекательный и притягательный, обязанный своим эффектом высоким нависающим крышам и простым, восхитительным кирпичным украшениям окон. Комнаты полны прекрасных картин и фарфора, но леди Каледон там не было, а всегда жаль не видеть владельца вместе с местом».

«Именно услышав, как кто-то упоминает этот дом, Сидней Смит сделал экспромт —»

‘Oh, pray, where is Tittenhanger?

Is it anywhere by Bangor?

Or, if it is not in Wales,

Can it, perhaps, be near Versailles?

Tell me, in the name of grace,

Is there really such a place?’

«Леди Лилиан Полет была очень забавна за обедом со своей историей об американце, который сказал, что, идя по Пикадилли, он встретил бешеную собаку, поэтому, так как он не мог избежать ее, он сунул руку ей в пасть и вытащил внутренности; после чего собака побежала дальше, но больше не могла говорить “гав-гав”, она могла только говорить “ваг-ваг”».

«Было забавно видеть лорда Биконсфилда в Горхэмбери: слышать его мне не довелось, за исключением тех случаев, когда он слабо блеял какие-то краткие и жуткие высказывания. Его жизнь необычайна. Он сказал лорду Хоутону, что весь секрет его успеха — это способность никогда не зацикливаться на неудаче; он “часто терпел неудачи, постоянно поначалу, но никогда не зацикливался на них, а всегда переходил к чему-то другому”».

ТИТТЕНХЭНГЕР.

«Берли, 29 ноября. — Я был рад приехать в место, которое часто называют “лучшим домом в Англии” — утверждение, с которым я отнюдь не согласен. Гости — это ряд пожилых баронетов, известных только охотой и славой в Мидлендсе. Исключение составляет сэр Джон Хэй, настоящий старый джентльмен (адмирал) и очень приятный. Я повел мисс Фоук к обеду и пожаловался ей на количество старых баронетов. “Да, — сказала она, — они старые, и их много, а центральный — мой отец”».

«Дом огромен, но имеет мало внутренней красоты. Там есть серия величественных комнат, скучных и гнетущих, с прекрасными гобеленами и фарфором, и множество картин с очень громкими именами, почти все неверно атрибутированные — копия известного Бронзино с изображением мальчика Медичи называется Эдуардом VI; копия известного Корреджо из Национальной галереи помечена как оригинал Анжелики Кауфман и т. д. В маленьком шкафу находится множество ювелирных безделушек, включая часы и наперсток королевы Елизаветы, и там висит жемчужина коллекции картин — “Спаситель, благословляющий дары”, очень выразительная, но крайне неприятная работа Карло Дольчи. Именно ореол великого лорда Берли придает этому месту весь его интерес. Он лежит на спине в алых одеждах под балдахином в церкви Святого Мартина у въезда в город, а рядом находится кенотаф его отцу и матери, которые похоронены в церкви Святой Маргариты в Вестминстере. Все пять церквей Стэмфорда заслуживают внимания, а город интересен и живописен».

«Лорд Эксетер, с его прямыми черными волосами и морщинистыми желтыми охотничьими сапогами выше колена, похож на солдата Кромвеля. Вечером он и вся семья непрерывно танцуют под музыку шарманки, которую они по очереди крутят».

«Великий идол семейного поклонения — “Телемах” — память о Телемахе, или, скорее, целая династия Телемахов, ибо они дошли уже до Телемаха X. Бык Телемах I выиграл более 1000 фунтов на небольших окружных выставках скота. Его голова набита в холле; его статуя из серебра стоит в столовой (где также есть серебряные статуи Телемаха II и III), а его портрет висит на стене».

«6 декабря. — Во вторник на вокзале Кингс-Кросс я встретил Элизабет Биддулф, Мари Адин, Алетею Гренфелл и Дейеллов, и мы вместе, веселой компанией, приехали в Хертфорд, откуда Роберт Смиты прислали за нами, чтобы отвезти в свой живописный новый дом Голдингс. Алетея полна истории о Джагердсе (около Коршема) — что “из-за трудности найти там дом, подходящий для священника, был предложен старый усадебный дом, который, казалось, отвечал всем требованиям. Епископ (Элликотт) сам поехал посмотреть его и был совершенно восхищен им, и священник поселился там. Но его слуги не хотели оставаться, его гувернантки не хотели оставаться; все говорили, что их измучила фигура дамы в голубом, которая появлялась по всему дому и по любому поводу; и в конце концов сам священник сдался и уехал. Со следующим священником произошло то же самое, и он обратился к епископу. Епископ сказал, что никогда не мог понять, почему он предложил его, но в своем ответе сказал: “Если привидение появится снова, я посоветовал бы вам вложить как можно больше сочувствия в свою манеру поведения и спросить, что вы можете для него сделать”. Вскоре после этого он услышал от священника, что это вполне удалось. Голубая дама появилась снова, и священник немедленно, с выражением величайшего сочувствия на лице, сказал: “Мадам, неужели нет ничего в мире, что я мог бы для вас сделать?” — после чего серафическая улыбка озарила лицо духа, и он исчез и больше никогда не появлялся”».

«Недавно епископ получил письмо от старого священника из Висконсина в Америке, который писал ему, что его пожилой прихожанин прислал за ним на смертном одре, говоря, что не может умереть с миром, не рассказав факты преступления, свидетелем которого он был в юности. Его захватила банда разбойников, у которых была штаб-квартира в Джагердс-Корт в Уилтшире, и, находясь там, он был свидетелем многих актов насилия, совершенных ими. Среди прочих они похитили молодую леди, и в последовавшей суматохе и ссорах молодая леди была убита в Джагердс-Корт».

«Старый священник, не зная, что делать с этим признанием, подумал, что лучший способ — написать об этом епископу епархии, в которой находился Джагердс, и он написал епископу Глостерскому, который все проверил, обнаружив, что его корреспондент — настоящий священник и т. д. Епископ Глостерский рассказывал эту историю на прошлой неделе у лорда Дьюси».

«Холмхерст, 16 декабря. — Я был невероятно занят. Жизнь мадам де Бансен раскрывается в ее письмах больше, чем любая жизнь, о которой я когда-либо слышал. Я жду не дождусь того времени, когда смогу начать соединять свои звенья, но сейчас я только делал выписки — такие выписки! Ее сила выражения поразительна. Я открываю так много того, что, как мне кажется, чувствовал сам, но никогда не мог выразить словами. Я вижу в огромных грудах рукописей средства для создания очень совершенного мемориала ей».

«Амптхилл, Рождество, 1877 год. — Я приехал сюда вчера из Холмхерста... Было большим удовольствием встретить здесь очаровательного старого сэра Фрэнсиса Дойла с его сыном и дочерью. Сэр Фрэнсис говорит непрерывно и очень приятно, и делает утра такими же интересными, как вечера. “C’étaient des matinées excellentes, pour lesquelles je me sentirais encore du gout”, как говорил Талейран. Сэр Фрэнсис только что сказал, по поводу того, как мало мы знаем истинные характеры тех, кого встречаем: —»

«“Г. рассказал мне однажды любопытную вещь. Он пошел обедать к министру кабинета (я опускаю имя), и к ним спустилась дама, гувернантка, лелеемая семьей — “совершенное сокровище”. Он сразу узнал в ней даму, которую знал очень хорошо, очень близко. После этого она опустилась, опустилась на самое дно этого класса жизни. “Я помогал ей деньгами, — сказал он, — пока мог, но в конце концов она опустилась слишком низко даже для этого, совсем вне сферы моих возможностей, и здесь я нашел ее восстановленной. Когда я размышлял, что мне делать, она прошла мимо меня и сказала только: “Я покончила со своими безумствами”. Я никогда не рассказывал о ней: я не имел никакого отношения к тому, чтобы поместить ее туда, где она была””».

«С тем же намерением сэр Фрэнсис рассказал любопытную историю о “Двух Туфлях”, мальчике в Итоне: —»

«“Две Туфли принес ящик своему другу-мальчику, который был в другом доме, и сказал: “В моем доме происходит много любопытных вещей, и этот ящик содержит ценные для меня вещи; я хотел бы, чтобы ты позволил ему остаться здесь ненадолго”. Мальчик сказал: “Да, ты можешь оставить свой ящик, при условии только, что в нем нет денег: я не буду нести ответственность за что-либо, в чем есть деньги”. Две Туфли сказал, что в ящике нет денег, и его оставили. Впоследствии, когда ящик перемещали, внутри послышалось сильное дребезжание, как от соверенов, и так как наставник дома, откуда его принесли, заявил, что его обокрали в то же самое время, мальчик, на попечении которого оставили ящик, счел необходимым заявить о том, что произошло. Шестьдесят соверенов, потерянных наставником, были найдены в ящике. Две Туфли был исключен... Г. недавно ездил в графство ——, и там он нашел Две Туфли доверенным адвокатом половины графства”».

«По поводу тайных преступлений так называемых “религиозных людей” сэр Фрэнсис сказал: —»

«“Я совершенно уверен, что Авигея убила своего мужа; это вполне можно понять. Он не мог умереть от шока, что спасся от Давида. О нет; она была религиозной женщиной, поэтому она подождала до шести часов вечера в субботу, а затем отравила его”».

«Его истории о старых временах и людях бесконечны. Он сказал: —»

«“Я всегда храню воспоминание о бедной леди Дэви, чтобы посмеяться. Это был один из тех великих дней в Стаффорд-хаусе, один из их самых великих праздничных дней, и леди Дэви была в холле в величайшей тревоге по поводу своего экипажа; и она, маленькая женщина, подошла к одному из тех очень великолепных лакеев, ростом не менее шести футов и в блистательной ливрее, и умоляла его присмотреть за ее экипажем. Я никогда не видел никого столь вежливого, как этот человек. “Я вызывал экипаж вашей светлости три раза, — сказал он, — и он не отозвался, но если ваша светлость желает, я попробую еще раз””».

«“Я видел второй акт этой маленькой драмы. Я прошел через дверь, за навес, как раз когда лакей высокомерно и небрежно расхаживал среди мальчиков-факельщиков и пренебрежительно говорил: “Просто вызови старую Дэви еще раз””».

«За обедом разговор зашел о лорде и леди Литтон. Она была мисс Дойл, дальней родственницей сэра Фрэнсиса, и сократила жизнь его отца своими причудами и яростью. После смерти отца сэр Фрэнсис много лет не общался с ней; затем ему внушили, что у нее нет других родственников и что его долг — заботиться о ее интересах, и он согласился видеться с ней и, по ее просьбе, попросить сэра Э. Бульвера давать ей еще сто фунтов в год. Сэр Эдвард сказал, что он очень готов это сделать, но что она должна сначала дать письменное опровержение некоторых ужасных обвинений, которые она выдвинула против него. Когда леди Бульвер услышала, что от нее требуют этого опровержения, она обрушилась на сэра Фрэнсиса с величайшей яростью и оскорбляла его всеми гнусными эпитетами, какие только могла придумать. Впоследствии она написала ему и адресовала письмо: “Сэру Фрэнсису Гастингсу Дойлу, сборщику таможенных пошлин Ее Величества (каким бы позорным это ни было), Темз-стрит, Лондон”. “Но, — сказал сэр Фрэнсис, — у меня тоже был свой день. Меня спросили о ее характере. Я ответил: “С вашей точки зрения, я считаю ее характер совершенно безупречным, ибо считаю ее настолько наполненной завистью, ненавистью, злобой и всяким немилосердием, что не остается места для проявления какой-либо более нежной страсти””. Леди Бульвер появилась на предвыборном собрании против своего мужа. Его сын сказал сэру Эдварду: “Знаете ли вы, что моя леди здесь?” — “Что, жена Генри?” — “Нет, ваша”. Она сказала: “Ему следовало давно уехать в колонии, и за счет королевы”».

«Амптхилл, 26 декабря. — Сегодня утром сэр Фрэнсис был привлечен портретом старой леди Карлайл, висящим у двери гостиной, и он сказал: “Этот портрет всегда напоминает мне кое-что, сказанное однажды леди Карлайл. Я говорил с ней о смерти одной из ее сестер, и она сказала: “Мы все были очень опечалены, очень опечалены, действительно; но она (указывая на другую сестру), она переживала””».

«Для моей пользы сэр Фрэнсис рассказал историю о тридцати девяти Яконинах».

«В Японии был один даймё, который соперничал с другим и был вытеснен им, и, конечно, его честь не могла этого вынести, поэтому он совершил “счастливое отправление”. Его последователи должны были отомстить за него, японский этикет требовал, чтобы они это сделали, но они не сделали; они оплакивали и выли, но ничего не делали; и главный из них в своей агонии лег в сточную канаву и оставался там, постясь несколько дней. Затем однажды главный последователь успешного даймё, проходя мимо, увидел его в канаве, пнул его ногой и сказал: “Ты зверь, ты трус, ты скотина! ты намерен лежать там и позволить своему господину остаться неотомщенным?”, но человек все еще лежал, скорчившись и пресмыкаясь, и не обращал внимания».

«Но пришло время, когда последователи могущественного даймё были рассеяны, и тогда тридцать восемь слуг покойного поднялись, пришли к нему и, преклонив колени, вежливо сказали: “Мы не хотим перерезать вам горло, не принуждайте нас; совершите харакири”. Но даймё не внял их совету, он не мог решиться на это; тогда яконины исполнили свой долг и перерезали ему горло. Сделав это, тридцать восемь яконинов созвали всех людей, чтобы те присутствовали при их последнем долге — их собственном “харакири” в честь духа своего господина, и тридцать восемь совершили его под возгласы народа, восхищавшегося их верностью даже перед лицом смерти. Но когда впоследствии люди пришли пересчитать трупы, оказалось, что их тридцать девять: враг, который презирал яконина, когда тот лежал в сточной канаве, раскаялся, увидев, что ложно обвинил его, и молча присоединился к погребальной процессии: тридцать девять яконинов погибли».

27 декабря. — Вчера вечером давали французскую пьесу «Madame Choufleuri reçoit chez elle». Мистер Лоутер, который был всего лишь старым французским джентльменом в числе зрителей, создал для себя роль, которая сама по себе была целым немым драматическим представлением.

«Сегодня я совершил очаровательную поездку с леди Эшбертон в Уоберн, остальные уехали раньше нас. В парке есть длинная извилистая двойная аллея. Конюшни настолько огромны, что мы приняли их за дом и удивились, когда свернули в другую сторону. Впрочем, дверь настоящего дома была весьма обветшалой и совсем не герцогской. Длинные коридоры, окружающие открытый двор и заполненные портретами, привели в большую гостиную, где мы обнаружили большую часть нашей компании и гостей дома. Герцогиня была любезна и сердечна. Мы все отправились обедать в зал Каналетто, оживленный бесконечными видами Венеции, которые, независимо от их художественных достоинств, очень приятны глазу благодаря своим нежным серо-зеленым тонам. После мы прошли по комнатам, полным портретов, один из них — Люси Харингтон в брыжах, очень хорош. В одном углу находится собрание интересных портретов эпохи Тюдоров, включая большой портрет Джейн Сеймур; я счел его отвратительным, хотя Фруд, увидев его, сказал, что не удивляется, почему Генрих VIII отрубил голову Анне Болейн, чтобы жениться на столь чарующем создании. Большой портрет знаменитого лорда Эссекса в белом платье отличается заурядным, слабым лицом и редкой рыжей бородкой. Герцог предложил отвезти нас в церковь. Леди Эшбертон, леди Говард из Глоссопа и я поехали туда с ним. Мы проезжали мимо “Дуба аббата”, где был повешен последний аббат. Фруд говорит, что тот отправился в Лондон и был поглощен своей судьбой. Герцог спросил, что это значит. Это означало, что его повесили, выпотрошили и четвертовали, “но Фруд очень рассердился на этот вопрос; историки никогда не любят, когда их просят о подробностях”. Берега каменного карьера засажены кедрами и вечнозелеными растениями, а дорога к церкви очень красива. Церковь была построена Клаттоном, которого просто выпустили в поле и велели создать то, что он сможет. Он и создал весьма посредственное, беспородное здание, ни готическое, ни романское. Герцог сказал: “Хотите посмотреть, что собираются сделать со мной, когда я умру?” — и показал нам отверстие в полу, через которое его должны были опустить “под звуки торжественной музыки”, а затем отвел нас в склепы под ним, чтобы показать козлы, на которых должен был покоиться его гроб! Я долго и тщетно пытался заставить леди Эшбертон отложить бесконечные письма, некоторые из них — Сары, герцогини Мальборо, которая гостила у своей внучки и жаловалась, что дом в таком ужасном состоянии, что дождь протекает в ее спальню, но в следующем году это должно было быть исправлено. Мы были погружены в “Boethius de Consolatione”, напечатанный в аббатстве Тависток, когда вошла герцогиня. “Хотите увидеть мое золотое изображение?” Мы прошли по длинной открытой галерее с увитыми розами деревянными колоннами, чтобы увидеть, где на холме стоит статуя герцогини, вся позолоченная, как фигура принца-консорта, так что ничего нельзя было разглядеть, кроме того, что это стоящая фигура, и я мог сказать лишь то, что она очень удачно расположена. Затем нас провели через галерею скульптур, главной особенностью которой является великолепный саркофаг с рельефом: тело Гектора взвешивают на золоте, а Приам и Гекуба стоят рядом со слезами на щеках».