«Волна скептицизма и скала истины»

В этом резюме есть правдоподобие в сочетании с предполагаемой убедительностью, которое может на мгновение навязать себя тем читателям его книги, которые не знакомы с обсуждаемым вопросом. Они, вероятно, мельком взглянули на сноски, указывающие на огромное количество книг, на которые даны ссылки, и принимают как должное, что столь ученый и старательный автор едва ли стал бы утверждать выводы столь смело, не найдя для них веских причин, которые, прежде чем он закончит, он приведет и сделает понятными. Очевидно, однако, что каковы бы ни были его причины в целом, когда будет опубликована его обещанная дальнейшая книга, совершенно ясно, что до сих пор его аргумент от молчания ранних писаний, если предположить, что он провел его успешно, в сочетании с его логикой по абстрактному вопросу достоверности чудес, не является достаточным, чтобы оправдать его утверждение о том, что свидетельство Евангелий недостаточно для установления реальности чудес; потому что Евангелия могли существовать, хотя никаких следов их нельзя найти в дошедших до нас фрагментах книг, написанных в течение нескольких лет между сочинением Евангелий и периодом, когда они были общепризнаны как авторитетные и читались повсюду в христианских собраниях в День Господень, то есть примерно с 100 по 150 год н.э.

Читатель будет неразумен, если позволит себе быть впечатленным множеством отобранных свидетелей из отобранного периода, при том что другие доказательства не были привлечены. Если в суде представлены сто свидетелей, чтобы поклясться в личности человека, создается впечатление, что она не может не быть установлена. Мы недавно видели, насколько далек от неизбежности такой внешний вердикт. Специальное ходатайство об авторстве, подобное ходатайству Суда королевской скамьи, поражает и впечатляет на мгновение; но после того, как расследование всех фактов и обстоятельств дела завершено и судья разобрал доказательства, обнаруживается, что софистика не помогла стороне, которая ее использовала, а имела тенденцию усилить другую. Я замечу, прежде чем следовать за нашим автором в его ссылках на свидетелей, которых он выбрал для перекрестного допроса, что ему не уступается право проводить черту там, где это лучше всего подходит ему в истории Церкви, и решать дело в отсутствие свидетельств свидетелей вне ее. Он проводит такую черту, указывая «первые полтора века после смерти Христа». Если вероятная дата рождения Христа — третий год до начала христианской эры, то мы имеем эту черту, проведенную на 180 годе н.э., в какой точке второе поколение христиан только что ушло, когда прямая традиция не потеряла своей свежести. В то время как жили мужчины и женщины, которые слышали от очевидцев событий жизни Христа на земле историю Его пришествия, смерти, воскресения и вознесения, книги, записывающие факты для будущих веков, находились в менее заметном положении в Церкви, чем непосредственно после этого. Они тогда читались во всех Церквях, но комментарии к ним и письменные ссылки на них не были очень многочисленны; поэтому то, что мы можем проследить из таковых до того времени, сравнительно скудно. Но непосредственно после этого, в третьем и четвертом поколении христиан, когда не было живых людей, которые могли бы сказать: «Мой дед или мой почтенный учитель рассказывал мне то-то и то-то о Христе, и он видел Христа в Галилее после Его воскресения, когда было собрано не менее пятисот Его учеников, и он присутствовал, когда Он вознесся в облаке» — пока такие люди были живы, свидетельство книги имело для них меньший вес и значение, ибо они могли сказать, что получили истину не из написанных слов ученика, а из его собственных уст. Как Ириней хорошо помнил Поликарпа, так могли люди, жившие около середины второго века, помнить учение Апостола Иоанна. Аргумент от «молчания», примененный к раннему периоду, ограниченному 180 годом, по этой и другим причинам далек от того, чтобы быть убедительным, в то время как свидетельства, предоставленные такими писаниями, как писания Иринея, Тертуллиана, Климента Александрийского, Феофила Антиохийского, Татиана, Ипполита и Оригена, которые принадлежат к последующим годам первого и началу второго века, гораздо важнее, чем это указано нашим автором. Его исследование в значительной степени игнорирует косвенные свидетельства этого более позднего периода. Он говорит (т. II, стр. 387), что «должен быть осторожен, чтобы ограничить себя рамками своего исследования» и избегать «более общей литературной точки зрения», и он действительно ограничивает себя. Если человек действительно желает расшифровать неясную антикварную рукопись или надпись, он не говорит: «Я должен тщательно оставаться в этой плохо освещенной комнате и не выходить при ярком дневном свете».

Вот образец того, как он делает вывод. Аргументируя против авторитета четырех Евангелий, он говорит, т. II, стр. 457: «Ни одно из них не согласуется даже в таком простом факте, как надпись на кресте». Теперь точные слова, как они даны в каждом Евангелии, следующие: Матфей дает надпись в восьми словах — «Сей есть Иисус, Царь Иудейский»; Марк в пяти словах — «Царь Иудейский»; Лука в семи словах — «Сей есть Царь Иудейский»; и Иоанн в восьми словах — «Иисус Назорей, Царь Иудейский».

Это не нуждается в комментариях. Могло ли быть что-то более естественное, чем такие незначительные расхождения? Были бы четыре стенографиста сегодняшнего дня более точными?

Первый ранний писатель, которого он исследует, — Климент, епископ Римский, который к концу первого века написал послание к Коринфянам. Оно приложено к древней копии Священного Писания, известной как Александрийский кодекс, написанной в пятом веке и хранящейся в Британском музее.

Слава этого писателя превосходила всех остальных в первом веке. Его первое Послание к Коринфянам, написанное на греческом языке, считается подлинным; но, говорит д-р Мосхейм, «оно, по-видимому, было испорчено и интерполировано».

Евсевий уверяет нас, что оно было принято всеми и почиталось наравне со Священным Писанием, и поэтому публично читалось в Церквях в течение нескольких веков, даже до его времени [21].

Само послание не содержит упоминания имени автора. Оно претендует на то, чтобы быть адресованным «Церковью Божьей, пребывающей в Риме, Церкви Божьей, пребывающей в Коринфе». Но в Александрийском кодексе в конце добавлено название «Первое послание Климента к Коринфянам». Внутренние свидетельства показывают, что оно было написано после некоторого преследования Церкви, либо Нероном, 64-70 гг. н.э., либо Домицианом, в конце века. Послание содержит следующие слова:—

«Особенно помня слова Господа Иисуса, которые Он произнес, уча кротости и долготерпению. Ибо так Он сказал: Будьте милосердны, чтобы вы были помилованы; прощайте, чтобы вам было прощено; как вы делаете, так будет сделано вам; как вы даете, так будет дано вам; как вы судите, так будет судимо вам; как вы проявляете доброту, так доброта будет проявлена вам; какой мерой вы мерите, той же будет отмерено вам».

Наш автор сам показывает, что эти заповеди не могут быть просто плавающей традицией. Он говорит, что такое «кажется невозможным» (т. I, стр. 226). Это явно слова Иисуса, взятые из письменного источника, но он утверждает, что они не являются цитатой из Нагорной проповеди, как она записана в Евангелиях, которые мы имеем, а из какого-то другого Евангелия, которое не сохранилось. Он говорит: «Когда рассматривается большая разница между параллельными отрывками у Матфея и Луки, и еще более между ними и отрывком у Марка, легко понять, что то другое Евангелие могло содержать версию, отличающуюся от них так же сильно, как они отличаются друг от друга».

Я замечу, предполагая, что Климент имел перед собой все три версии, которые отличаются друг от друга, что может быть более естественным, чем то, что он должен передать смысл, не придерживаясь точных слов ни одной из них. Только исследователь, имеющий предвзятость против христианства, подумал бы оспаривать цитату.

Если Епифаний «явно писал, не имея перед собой Евангелия от Луки», как утверждает наш автор на стр. 100, и если Тертуллиан «явно цитирует это Евангелие по памяти», как он также говорит на той же странице; почему должно приниматься как само собой разумеющееся, что Климент имел писания перед собой? Он также мог цитировать по памяти.

Есть что-то странно удивительное в исчезновении этих воображаемых утраченных записей Нагорной проповеди. Мы знаем, что в 139 году н.э. Иустин Философ писал, что «Воспоминания Апостолов», называемые «Евангелиями», читались после пророков каждый День Господень в собрании христиан. Где они были тогда? Были ли они идентичны этим воспоминаниям, называемым Евангелиями? Где они были около 180 года н.э., когда Ириней доказывает, что четыре Евангелия были в высочайшем почете и читались во всех Церквях; ссылаясь на них как на четыре столпа Церкви и сравнивая их с четырьмя сторонами света, четырьмя главными ветрами и четырьмя фигурами Херувимов? Где они были, когда он говорит: «Столь хорошо установлены наши Евангелия, что даже учителя заблуждений сами свидетельствуют о них: даже они основывают свои возражения на основаниях Евангелий» [22]? Эта гипотеза нашего автора, безусловно, является хождением окольными путями, чтобы найти причину для вещи. Следует помнить, что то, что засвидетельствовано Иринеем, который писал около 180 года н.э. и был учеником Поликарпа, является в высшей степени важным. Д-р Мосхейм говорит, что его пять книг против ересей, единственные дошедшие до нас его писания, являются великолепным памятником древности [23]. Из свидетельства Иринея ясно, что четыре Евангелия должны были занимать особое и авторитетное место в Церкви некоторое время до того, как он написал свои пять книг о ересях, около 180 года. Тишендорф, который знает о рукописях Писания столько же, сколько любой человек, говорит: «Хорошо установленным фактом является то, что уже между 150 и 200 годами н.э. Евангелия были не только переведены на латинский и сирийский языки, но также что их число было определено как только четыре, ни больше, ни меньше». Сирийская версия Нового Завета, называемая Пешито, работа огромной ценности, поскольку язык почти идентичен тому, на котором говорил Христос, перевод, превосходно выполненный, «обычно приписывается», говорит Тишендорф, «концу второго века, хотя у нас нет никаких положительных доказательств, чтобы предложить»; и «латинская версия приобрела до этого периода определенный общественный авторитет». Поскольку человек, который перевел пять книг Иринея с греческого на латинский, следует италийской версии, и поскольку Тертуллиан в цитате, которую он делает из латинского перевода Иринея, копирует этого переводчика, Тишендорф справедливо аргументирует, что некоторое время должно было пройти между той датой, когда перевод, как известно, существовал, и периодом, когда они были впервые отделены от других церковных писаний и достигли заметного и священного характера. Таким образом, мы доходим до апостольского века для происхождения всех четырех Евангелий, и, кажется, нет промежутка времени, достаточного, чтобы объяснить исчезновение примитивных Евангелий нашего автора, не оставив никаких следов их существования. Чрезвычайно более вероятно, что четыре Евангелия, на которые ссылаются Ириней и Тертуллиан, содержали записи, из которых Климент цитировал отрывок Нагорной проповеди, чем то, что существовали примитивные независимые писания, которые вскоре были утрачены, не получив признания, когда отдельные евангельские рукописи стали ассоциироваться с Ветхим Заветом и читались после них в христианских собраниях. Наш автор говорит, что отрывок, процитированный Климентом, ссылающийся на Нагорную проповедь, решительно противопоставлен «притязаниям, сделанным от имени Синоптиков». Я не совсем знаю, на какие «притязания» он ссылается, но я не защищаю притязания, ни церковные, ни нецерковные. Не обязательно в защите Евангелий утверждать, что четыре Евангелиста, чьи имена приложены к ним, написали каждое слово; что они содержат только записи того, чему те ученики были либо очевидцами, либо, в случае Марка и Луки, слышали, как Петр и Павел проповедовали. Формулы «от Матфея», «от Марка», «от Луки», «от Иоанна» не подразумевают, что, по самому древнему мнению, эти изложения были написаны от начала до конца Матфеем, Марком, Лукой и Иоанном [24]. Достаточно знать, что писания настолько исходили от тех учеников, чтобы оправдать названия, которые они носят, и их принятие ранней Церковью как истинной записи важных транзакций, к которым они относятся. Это принятие их было достаточно близко к дате их сочинения, чтобы исключить вероятность того, что ранняя христианская Церковь не имела средств проверки их подлинности или исторических данных, в то время как их внутренние свидетельства таковы, что подтверждают их правдивость и авторитет.

«Что касается Луки», — говорит Ренан, — «сомнение едва ли возможно. Это регулярная композиция, основанная на предшествующих документах, работа одного человека, который отбирает, сокращает и комбинирует. Автор, безусловно, тот же, что и у Деяний Апостолов. Теперь автор Деяний — спутник Павла, титул, который применяется к Луке точно. Имя Lucus (сокращение от Lucanus) будучи очень редким, нам не нужно бояться одного из тех омонимов, которые вызывают так много недоумений в вопросах критики, относящихся к Новому Завету. Вне сомнения, что автор Третьего Евангелия и Деяний был человеком второго поколения, и этого достаточно для нашей цели. Дата может быть определена соображениями, почерпнутыми из самого Евангелия. Двадцать первая глава, неотделимая от остальной части работы, была, безусловно, написана вскоре после разрушения Иерусалима. Мы здесь на твердой почве, ибо имеем дело с работой, написанной полностью одной рукой и обладающей самым совершенным единством. Если Евангелие от Луки датировано, то Евангелия от Матфея и Марка датированы также; ибо несомненно, что Третье Евангелие является более поздним, чем первые два, и демонстрирует характер гораздо более продвинутой композиции».

«Каждый широко черпал из евангельской традиции, тогда бывшей в ходу. Деяния Апостолов и древние Отцы цитируют много слов Иисуса, которые кажутся подлинными и не найдены в Евангелиях, которыми мы обладаем. Жизнь Иисуса в Синоптиках покоится на двух оригинальных документах — во-первых, речениях Иисуса, собранных Матфеем; во-вторых, коллекции анекдотов и личных воспоминаний, которые Марк записал из воспоминаний Петра. Мы можем сказать, что мы имеем эти два документа до сих пор, смешанными с отчетами из другого источника, в двух первых Евангелиях, которые носят, не без причины, имя Евангелия от Матфея и Евангелия от Марка. Именно тогда, когда традиция ослабла, во второй половине второго века, тексты, носящие имя апостолов, приняли решающий авторитет и получили силу закона».

Я отобрал эти отрывки из «Жизни Иисуса» Ренана, так как они относятся к взгляду на происхождение Евангелий, который может быть принят с последовательностью теми, кто принимает их авторитет, не настаивая на каких-либо таких притязаниях, с которыми, кажется, борется наш автор, и которые не являются необходимыми для их защиты.

Я возражаю также против того, чтобы дело рассматривалось по обвинительному акту, который включает единообразное, полное и словесное вдохновение. Также, я полагаю, не является необходимым защищать взгляд, что Ветхий и Новый Заветы не включают никаких слов, кроме тех, что имеют Божественный авторитет.

Я утверждаю, что Бог сверхъестественно открыл Свой характер и Свою волю в Библии, но я не знаю, где проходит жесткая и быстрая линия, которая отделяет человеческое от сверхчеловеческого в наших версиях этих священных документов, общей характеристикой которых является то, что они являются вдохновенными произведениями; что в них «святые Божьи люди говорили, будучи движимы Святым Духом» [25]. «Не словами, которым учит человеческая мудрость, но тем, которым учит Святой Дух» [26].

«Бог, многократно и многообразно говоривший издревле отцам», и впоследствии говоривший через Своего Сына, подтверждает Свое послание, которое, мы не можем сомневаться, Святой Дух вдохновил апостолов записать, особым вдохновением, как Он делал это в дохристианские времена.

Это человеческая природа — извращать даже свои лучшие благословения. Иудеи и христиане одинаково делали это. Когда мы думаем о переводчиках еврейских Писаний на греческий язык, изменяющих пророческие даты, чтобы ввести в заблуждение относительно пришествия Мессии, как это было сделано в версии Септуагинты; о генеалогии Иосифа, подогнанной под три периода по четырнадцать поколений каждый, чтобы соответствовать иудейским представлениям о числовой точности и полноте; о стихе в первом послании Иоанна (v. 7), вставленном в текст, чтобы добавить силы богословской фразеологии вероучения; и о первых стихах восьмой главы Четвертого Евангелия, опущенных в нескольких самых древних рукописях, очевидно, из-за того, что какой-то великий авторитет, такой как Евсевий (которому Константин приказал подготовить копии Писания), подавил их; мы не можем не подозревать, что человеческая немощь и вмешательство в некоторой степени повлияли на передачу Божественных оракулов. Источник, несомненно, чист, но не был ли загрязнен канал, через который передавались Божественные истины?

Далее у нас есть ссылка на «Послание Варнавы» и «Пастыря Ермы», оба из которых приложены к той древней копии Священного Писания, известной как Синайский кодекс, недавно найденной Тишендорфом в монастыре в пустыне Синай и ныне хранящейся в Санкт-Петербурге. Это самая древняя рукопись Священного Писания, к которой мы можем обратиться, и предполагается, что она была написана в четвертом веке.

После Нового Завета в этой ценной рукописи помещено послание, приписываемое Варнаве. Оно полно. Оно было написано где-то между 70 годом и концом первого века, и оно содержит следующие слова:— «Будем же остерегаться, чтобы не оказаться, как написано: Много званых, мало избранных». Эти слова, безусловно, кажутся процитированными из двадцать второй главы Матфея, но наш автор говорит, что есть похожий отрывок в апокрифической книге Ездры — «Много создано, но мало будет спасено», и он просит нас поверить, что это процитировано из последней. Поскольку у нас нет такой же предвзятости, как у него, мы отказываемся, по очевидным причинам, делать это, хотя он указывает, что стих у Матфея отсутствует в старейшем кодексе. К сожалению, тот, что в Британском музее, дефектен в той части, но стих появляется в более поздних рукописях. Он говорит, если бы Послание Варнавы серьезно рассматривалось как работа апостола этого имени, оно едва ли могло бы не достичь канонического ранга. Если это мнение нашего автора, то люди, которые решали, какие писания допустимы в канон, использовали больше проницательности, чем он где-либо еще отдавал им должное. Послание Варнавы также содержит следующий важный отрывок:—

«Но когда Он избрал Своих собственных апостолов, которые должны были проповедовать Его Евангелие, которые были грешниками выше всякого греха, чтобы Он мог показать, что пришел призвать не праведников, но грешников, тогда Он явил Себя Сыном Божьим».

Наш автор говорит, что слова «Он пришел призвать не праведников, но грешников», очень вероятно, благочестивый писец добавил на полях, и они были впоследствии включены в текст послания.

Я замечу, что это совершенно безосновательное предположение. Я не вижу никакой вероятности чего-либо подобного, и я согласен с Тишендорфом, который спрашивает: «Мог ли кто-нибудь ошибиться в том, что слова являются цитатой из Мф. ix. 13?» Но наш автор инсинуирует, что эту главу следует расчленить, а чудесное устранить. Он говорит, что слова Иисуса: «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные», «очевидно принадлежат к древнейшей традиции Евангелия»; и он приводит мнение Эвальда, который приписывал их (ст. 12-14), отдельно от остальной части главы, первоначально коллекции речений [27], из которой, с двумя промежуточными книгами, он считает, было составлено наше нынешнее Евангелие от Матфея.

Это те виды догадок, на которых наш автор строит свой аргумент. Девятая глава Матфея слишком полна чудесного, чтобы быть принятой целиком. Она записывает, как Иисус прощал грехи, больным давал здоровье, слепым — зрение, немым — речь, а мертвым — жизнь; все это не соответствует его предвзятости и немецкому рационализму, к которому он питает столь глубокую симпатию.

Тишендорф находит дальнейшую аналогию между Посланием Варнавы и Евангелием от Матфея в словах: «Давид пророчествовал: Сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня, доколе не положу врагов Твоих в подножие ног Твоих»; и спрашивает: «Мог ли Варнава так написать без предположения, что его читатели имели Мф. xxii. 4 перед собой? и не подразумевает ли такое предположение также фактический авторитет Евангелия от Матфея?» Поскольку отрывок есть в Псалмах, наш автор высмеивает вывод Тишендорфа. Это, по меньшей мере, столь же вероятно, что Варнава цитировал из Евангелия, как и из Псалмов, и в мнении и выводе Тишендорфа есть уместность.

Называя свой аргумент «бешеным» и «нелепым», наш автор подвергает себя стрелам, оперенным подобными перьями. Когда он неоправданно делает вид, что знает, что самые ранние записи того, что Иисус делал и чему учил, не содержали ничего, кроме того, что соответствует немецкой школе теологии, которую он поддерживает и которую он сделал все возможное, чтобы сделать знакомой английским читателям, не подвергая себя лично одиозности, которая прикрепляется к таким мнениям в христианском сообществе, он не имеет права на снисхождение от тех, кто исследует его язык и делает по этому поводу замечания.

Учитывая, что, согласно его собственному показу, вера была, во всяком случае, распространена в христианской Церкви в середине второго века, что эти писания апостолов были подлинными, и что он не может объяснить, почему они так почитались вскоре после событий, к которым они относятся, чтобы повсеместно читаться во всех христианских Церквях; это, по меньшей мере, неприлично для него — возвышать свои догадки в оракулы. Другие критики, столь же пытливые, способные и ученые, более скромно говорят: «Предмет представляет собой множество затруднительных обстоятельств, так что трудно прийти к удовлетворительному выводу». Он открывает себя для классификации с теми, кто «бросается туда, куда ангелы боятся ступить». Существует тесная аналогия между теми, кто говорит в своих сердцах, что нет Бога, и теми, кто говорит, что Он никогда не говорил; и мы знаем, что сказано в Библии о первых.

Я приведу здесь образец того, как наш автор цитирует, чтобы соответствовать своему собственному аргументу, и вы увидите, применим ли к нему эпитет «нелепый».

Показывая, насколько Иоанн был против Павла по вопросу соблюдения язычниками-христианами иудейских обрядов, он говорит: «Аллюзия, несомненно, сделана на Павла в Послании к Церквям в Апокалипсисе»; и: «Ясно, что Павел имеется в виду в обращении к Церкви в Ефесе». Первый отрывок — Откр. ii. 2: «Знаю дела твои и труд твой... и то, что ты испытал тех, которые называют себя апостолами, а они не таковы, и нашел, что они лжецы»; подразумевая, что Иоанн был настолько против Павла, что отрицал его апостольство, что крайне невероятно [28]. Но полная абсурдность этой идеи более очевидна в следующей цитате из Откр. ii. 14: «Но имею немного против тебя, потому что есть у тебя там держащиеся учения Валаама, который научил Валака ввести в соблазн сынов Израилевых, чтобы они ели идоложертвенное» и т.д. Ему не послужило бы на пользу закончить предложение, поэтому он останавливается на слове «идоложертвенное» и ставит «и т.д.». Когда я упомяну, что слова, которые представлены «и т.д.», — это «и любодействовали», вы согласитесь со мной, что не только идея Иоанна о том, что Павел научил христиан в Пергаме грешить в этом отношении, является кульминацией абсурда, но и что автор, который цитирует столь несправедливо и рассуждает столь странно, не заслуживает безоговорочного доверия, а его выводы не должны быть приняты. Он принял ошибочное понятие Баура, покойного выдающегося профессора теологии в Тюбингене, и других немецких писателей, что разница между иудейскими и христианскими новообращенными в отношении обрезания и других иудейских обрядов сводилась к партийному состязанию, которое заставило Павла, Петра и Иакова серьезно разойтись. Теперь мы знаем факты временного разногласия, и они, безусловно, не оправдывают такой вывод. Гипотезу такого павлинского и петринского состязания нужно только привести в контакт с письмами Павла, в которых он часто ссылается на то, что языческие Церкви посылают помощь иудейской церкви в Иерусалиме, и она сразу же взрывается. Он рассказывает Галатам, как это было устроено в Иерусалиме, после того как спорные вопросы были обсуждены, что он и Варнава, получив правую руку общения, должны идти к язычникам, а Иаков, Петр и Иоанн — к обрезанным; только последние условились, что бедных в Иерусалиме нужно помнить, что, говорит Павел, «я и старался делать». И он наставляет Коринфян в своем первом послании относительно их сборов в первый день недели до того, как он пришел, чтобы их щедрость была готова для отправки бедным святым в Иерусалиме. Здесь как раз противоположное такому крайнему враждебному и позорному партийному чувству, которое должно было существовать, если бы Иоанн мог позволить себе такой язык в отношении Павла, который приписывает ему наш автор. Были лжецы, такие как Симон-волхв; лжеапостолы, о которых упоминает Павел; и развратители нравов, такие как Николаиты; так что нет ни малейшей необходимости думать о Павле и его споре об иудейских обрядах, чтобы сделать слова Апокалипсиса понятными.

Послание Климента, написанное из Рима коринфянам, вероятно, около 94 или 95 года, предоставляет нам свидетельство о характере разногласий между Петром и Павлом, а также доказывает подлинность этого послания. Он пишет: «Возьмите послание блаженного апостола Павла. Что он писал вам в начале благовествования? Истинно, по Божественному вдохновению, он дал вам наставления относительно себя, Кифы и Аполлоса, потому что уже тогда вы разделились на партии. Но ваш партийный дух в то время имел в себе меньше зла, ибо он проявлялся в пользу апостолов, отличавшихся выдающейся святостью, и одного человека, весьма одобренного ими. Но теперь подумайте, кто те, что развратили вас. Постыдные это вещи, братья, весьма постыдные, что древняя и процветающая Церковь Коринфа поссорилась со своими пастырями из-за неразумной привязанности к одному или двум лицам».

Климент противопоставляет выдающихся святых Петра, Павла и Аполлоса тем людям, которые развращали их, и последние, несомненно, были теми лжеапостолами, на которых Иоанн намекает в Апокалипсисе. Свидетельство Второго послания Петра нельзя отбрасывать только потому, что наш автор включает его в число сомнительных писаний Нового Завета; и Петр там говорит о Павле как о «возлюбленном брате нашем, который по данной ему премудрости написал вам» [29]. Таким критикам неудобно признавать подлинность этого послания из-за одного этого отрывка. Но существует достаточно доказательств, основанных на внутренних данных, как показали д-р Макнайт, д-р Блэквелл и д-р А. Кларк, что это подлинное письмо. Каким слабым делом должен обладать тот, кто вынужден прибегать к подобным средствам для его защиты!

Заранее принятое решение о том, что чудеса невероятны, сковывает все исследования этих немецких ученых и вынуждает их прибегать ко всевозможным домыслам и ухищрениям, чтобы объяснить вещи, которые, исходя из евангельских взглядов, не являются ни таинственными, ни противоречивыми. Если верно, что в Германии ее способнейшие богословы ныне опровергают подобные заблуждения, то аргумент нашего автора — это аргумент, чья сила исчерпана, пушка, привезенная на поле битвы, когда сражение почти закончено. Она может нанести некоторый урон, но не способна существенно повлиять на исход борьбы. Откровенность скептиков пробудила верующих, и результат, мы не можем сомневаться, послужит распространению Евангелия.

«Естественные и духовные чудеса священного повествования — это лишь ноты высшей гармонии, которые звучат сквозь диссонансы земной истории. Нашему притупленному чувству они, конечно, могут казаться разрозненными, но чем дольше мы слушаем, тем больше воспринимаем связный закон высшей эвфонии, предвещающий и, наконец, приводящий к разрешению всех диссонансов в вечную гармонию. Несомненно, тогда верующий может с жалостью смотреть на дух века сего и его заявление, что гармония Космоса разрушается чудесами Библии». (Бейшлаг.)

Далее упоминается «Пастырь» Ерма, но поскольку не утверждается, что он содержит какие-либо цитаты из Ветхого или Нового Завета или ссылки на них, он является лишь косвенным свидетелем в данном деле. Он находится в Синайском кодексе, после Послания Варнавы. Ниже приводится описание этого произведения Мосхеймом: «Книга, озаглавленная “Пастырь” Ерма (названная так потому, что ангел является главным действующим лицом в драме), была составлена во втором веке Ермом, братом Пия, римского епископа. Писатель, если он действительно был в здравом уме, счел уместным сочинить диалоги с Богом и ангелами, чтобы более эффективно внушить то, что он считал спасительными истинами, в умы своих читателей. Но его небесные духи говорят более пресно, чем наши мусорщики и носильщики».

Какой контраст между писаниями Нового Завета и теми, что остались вне канона, демонстрирует такая книга, как этот «Пастырь» Ерма! Бунзен так отзывается о ней: «Тот хороший, но скучный роман, о котором Нибур говорил, что жалеет афинских христиан, вынужденных слушать его чтение на своих собраниях». «С самой зари католической литературы, начиная с “Пастыря” Ерма, целью христианских писателей было постепенно сделать греческий и римский ум независимым от языческих философов и создать католическую литературу и библиотеку, более конкретно для использования детьми и оглашенными» [30].

Неспособность провести различие между тем, что задумывалось как истина, что подразумевалось как вымысел, а что было мошеннически подложным, часто вводила богословов в заблуждение, и важные доктрины были вследствие этого искажены.

ГЛАВА III.

СИНОПТИЧЕСКИЕ ЕВАНГЕЛИЯ — ПРОДОЛЖЕНИЕ.

«Я не могу обойтись без чудес как исторических объяснений определенных несомненных исторических фактов. Я не нахожу, что они создают разрывы в истории, но только с их помощью я способен преодолеть ее зияющие пропасти».

Рот.

ГЛАВА III.

СИНОПТИЧЕСКИЕ ЕВАНГЕЛИЯ — ПРОДОЛЖЕНИЕ.

ПОСЛАНИЯ ИГНАТИЯ — ПОСЛАНИЕ ПОЛИКАРПА — ИУСТИН ФИЛОСОФ — ЕГЕСИПП — ПАПИЙ — КЛЕМЕНТИНЫ — ПОСЛАНИЕ К ДИОГНЕТУ.

Далее наш автор исследует цитаты в «Посланиях Игнатия», хотя и говорит, что они на самом деле относятся к гораздо более позднему периоду, ибо они «все объявлены огромной массой критиков подложными сочинениями». Он принял мученическую смерть, как говорят, 20 декабря 115 г. по Р.Х., когда был приговорен к растерзанию дикими зверями в амфитеатре не в Риме, а в Антиохии, вследствие фанатичного возбуждения, вызванного землетрясением, которое произошло тринадцатого числа того же месяца [31]. Если бы какое-либо из его пятнадцати писем, говорит наш автор, могло быть принято как подлинное, ссылки на них могли бы быть важны. Д-р Мосхейм говорит, что все его послания крайне сомнительны. Более короткая из двух версий Игнатия, однако, в целом признается подлинной. Тишендорф говорит: «ее подлинность ныне общепризнана». В ней мы находим: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?», что, конечно, является цитатой из Мф. 16:26.

Следующий упомянутый документ — это Послание Поликарпа к филиппийцам; Ириней Лионский говорит, что Поликарп в юности был учеником апостола Иоанна. Он был епископом Смирнским и закончил свою жизнь мученической смертью в 167 г. по Р.Х. Ириней знал Поликарпа лично. Говорят, что послание было написано до 120 г. по Р.Х. Наш автор относит его к более поздней дате и говорит, что существуют веские причины считать его подложным. Поскольку, однако, Ириней, ученик Поликарпа, считал его подлинным, мы позволим себе не согласиться с нашим автором и поверить, что это так. Послание содержит следующее: «Помня, что сказал Господь, поучая: не судите, да не судимы будете; прощайте, и прощено будет вам; будьте милосердны, да помилованы будете; какою мерою мерите, такою же отмерится вам; и что блаженны нищие и гонимые за правду, ибо их есть Царство Божие». Также: «Умоляя в наших молитвах всевидящего Бога не вводить нас в искушение, как сказал Господь: дух бодр, плоть же немощна». Также: «Если, следовательно, мы молим Господа, чтобы Он простил нас, мы должны и сами прощать».

Наш автор возражает против того, что это цитаты из наших Евангелий, и говорит, что они могли быть из устно ходивших рассказов о Нагорной проповеди или из многих записей учения Иисуса, находившихся в обращении.

Егесипп — следующий ранний писатель, на которого делается ссылка. Он пользовался «Евангелием от евреев». Иероним говорит (подтверждая Евсевия), «что Евангелие от евреев написано на халдейском и сирийском (сиро-халдейском) языке, но еврейскими буквами».

У нас есть, говорит наш автор, прямое указание на то, что Егесипп пользовался Евангелием от евреев. «Он был одним из современников Иустина — палестинским иудеохристианином. Чтобы досконально ознакомиться с состоянием Церкви, он много путешествовал и прибыл в Рим, когда Аникет был епископом. Впоследствии он написал труд исторических мемуаров в пяти книгах и таким образом стал первым церковным историком христианства. Этот труд утерян, но части его были сохранены Евсевием, и существует также один другой фрагмент». Он должен был быть написан после вступления Елевферия на римскую епископскую кафедру (177–193 гг. по Р.Х.), так как это событие упоминается в книге.

«Свидетельство Егесиппа имеет большую ценность не только как человека, родившегося вблизи первоначального христианского предания, но и как свидетельство интеллигентного путешественника среди многих христианских общин» (с. 430).

Егесипп говорит в пятой книге своих Мемуаров, что «эти слова (“не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку”, из 1 Кор. 2:9) произносятся тщетно, и что те, кто говорит это, лгут на Божественные писания и на Господа, говорящего: “Блаженны очи ваши, что видят, и уши ваши, что слышат”» и т. д. Этот фрагмент сохранен Стефаном Гобаром, ученым монофизитом шестого века.

«Нет ничего более верного, — говорит наш автор, — чем тот факт, что, несмотря на возможности для сбора информации, предоставленные ему путешествиями по столь многим христианским общинам с прямой целью такого исследования, Егесипп не нашел никакого новозаветного Канона, или что такого правила веры не существовало в Риме в 160 и 170 годах по Р.Х.»

Я спрашиваю: как в мире наш автор может быть уверен в этом, когда сохранились лишь части Егесиппа? Это применимо в целом к его аргументу о том, что молчание ранних писателей имеет «столь же большое значение, как и их предполагаемые аллюзии на Евангелия». Такой способ рассуждения метко прокомментирован преподобным Кентишем Бачем в его письме к д-ру Дэвидсону о Четвертом Евангелии. Он говорит: «Когда до нас дошли лишь небольшие части труда, неудивительно, что эти части не упоминают многих интересных и важных обстоятельств, которые писатель, безусловно, должен был знать и о которых должен был рассказать. Если я вырву несколько страниц из середины моей книги по истории Англии, я не найду на них (на этих нескольких страницах) никакой записи о нормандском завоевании или битве при Ватерлоо. Было бы справедливо сделать отсюда вывод, что эти события неисторичны и вымышлены?»

Далее упоминается Папий. Он был епископом Иераполя во Фригии в первой половине второго века и, как говорят, принял мученическую смерть при Марке Аврелии, около 160–167 гг. по Р.Х. Около середины второго века он написал труд в пяти книгах под названием «Изложение изречений Господних», который утерян, за исключением нескольких фрагментов, сохраненных Евсевием и Иринеем. У нас есть предисловие к его книге, в котором говорится: «Я не замедлю присовокупить к моим толкованиям все, что я когда-либо хорошо изучил у пресвитеров и хорошо запомнил, искренне свидетельствуя об истинности этого. Ибо я не находил удовольствия, подобно многим, в тех, кто много говорит, но в тех, кто учит истине; не в тех, кто записывал чуждые заповеди, но в тех, кто напоминает о заповедях, данных Господом вере и исходящих от самой истины. Если случалось, что приходил кто-либо, кто следовал за пресвитерами, я досконально расспрашивал о словах пресвитеров — что говорил Андрей, или что Петр, или что Филипп, или что Фома, или Иаков, или что Иоанн, или Матфей, или кто другой из учеников Господних, и что говорят Аристион и пресвитер Иоанн, ученики Господни; ибо я считал, что то, что можно почерпнуть из книг, не так полезно, как то, что исходит от живого и пребывающего голоса». «Ясно (говорит наш автор), из этого, что даже если Папий знал какие-либо из наших Евангелий, он придавал им мало или вовсе не придавал значения, и что он абсолютно ничего не знал о Канонических Писаниях Нового Завета» (с. 445).

Я замечу, что из всего, что он говорит в сохранившихся фрагментах, далеко не ясно, что он не придавал значения нашим Евангелиям, и, конечно, мы ничего не знаем о тех частях, которые утеряны. Мы знаем, что он составлял книгу, состоящую из того, что он мог собрать из предания об «истине», «чтобы присовокупить к своим толкованиям» о «заповедях, данных Господом вере». В обращении были евангельские писания, и он дополнял то, что они записывали. Положительно нет никаких доказательств, заставляющих нас думать, что наши нынешние Евангелия были ему неизвестны. Он не упоминает в имеющихся у нас фрагментах писания Павла, ни Евангелие от Луки, ни Четвертое Евангелие, но он упоминает книгу Матфея и другую книгу Марка, и Евсевий говорит нам, что Папий пользуется отрывками, взятыми из первого послания Петра и первого послания Иоанна. Таким образом, в целом свидетельство Папия, вместо того чтобы быть против, находится в пользу Синоптиков, а также Четвертого Евангелия; ибо вывод из молчания применим к нему не более, чем к писаниям Павла и Луки, и заявление Евсевия о Послании Иоанна не должно быть отброшено, ибо если Иоанн написал его, будет признано, что он написал и Евангелие. Его свидетельство относительно Марка важно, ибо фрагменты содержат утверждение, что «Марк записывал то, что исходило от Петра, записывая точно и проявляя особую заботу ни о чем не умолчать и ничего не исказить»; и Папий говорит, что «Петр проповедовал с целью пользы своих слушателей, а не для того, чтобы дать историю речей Христа». Вывод нашего автора состоит в том, что это какой-то другой человек по имени Марк, который связан со Вторым Евангелием, а не тот Марк, на которого ссылается Папий. Это весьма натянуто и невероятно, ибо описание хорошо совпадает с нашим Вторым Евангелием и вполне допускает предположение, что Марк имел все возможности получить от очевидцев исторические материалы для своего Евангелия. Никто не предполагает, что каждое утверждение в книге исходило из проповедей Петра.

Папий — единственный ранний писатель, который, как признает наш автор, предоставляет какие-либо доказательства в пользу Синоптических Евангелий. Он не может отрицать, что Папий записывает, что Матфей составил изречения Господа на еврейском языке, но говорит, что «это полностью исключает претензию нашего греческого Евангелия на апостольское происхождение». Смелость этого утверждения может быть должным образом встречена лишь столь же явным отрицанием того, что оно делает что-либо подобное. Если перевод является верным с еврейской версии, он, конечно, имеет право на эпитет «апостольский», если оригинал обладал им. У нашего автора должны быть какие-то своеобразные представления о словесном вдохновении, если это правило, которое он устанавливает. Но он совершенно упускает из виду предположение, что Евангелие от Матфея не было изначально написано на еврейском языке, несмотря на это утверждение Папия.

Тишендорф в своей книге, выпущенной Трактатным обществом под названием «Когда были написаны наши Евангелия?», утверждает, что утверждение Папия «основано на недоразумении», и кратко излагает свои причины для этого взгляда. Он говорит: «Этот еврейский текст должен был быть утерян очень рано, ибо ни один даже из самых древних отцов Церкви никогда не видел его и не пользовался им». «Среди иудействующих было две партии — одна назореи, а другая эбиониты. Каждая из этих партий пользовалась евангелием от Матфея, одна партия использовала греческий, а другая — еврейский текст. Что они не стеснялись искажать текст, чтобы приспособить его к своему вероучению, вероятно, исходя из самого их сектантского духа. Текст, как мы имеем верные средства доказать, основывался на нашем принятом тексте Матфея, однако с периодическими отступлениями, чтобы приспособиться к их произвольным взглядам. Когда затем в более поздние времена сообщалось, что эти назореи, которые были одной из самых ранних христианских сект, обладали еврейской версией Матфея, что было естественнее, чем то, что какой-нибудь человек, таким образом соглашаясь с претензиями этой секты, должен был сказать, что Матфей был изначально написан на еврейском языке и что греческий был лишь переводом с него? Насколько эти два текста отличались друг от друга, никто не заботился исследовать; и с такими сепаратистами, которые удалились на берега Мертвого моря, сделать это было бы нелегко».

«Иероним, который знал еврейский язык, чего не знали другие латинские и греческие отцы, получил в четвертом веке копию этого еврейского Евангелия назореев и сразу же заявил, что нашел оригинал. Но когда он присмотрелся к делу ближе, он ограничился утверждением, что многие полагали, что этот еврейский текст был оригиналом Евангелия от Матфея. Он перевел его на латинский и греческий языки и добавил несколько собственных наблюдений по этому поводу. Из этих наблюдений Иеронима, а также из других фрагментов мы должны заключить, что это представление Папия не может быть обосновано; но, напротив, этот еврейский текст был составлен на основе греческого текста и, более того, обезображен здесь и там определенными произвольными изменениями. То же самое применимо к греческому тексту еврейского Евангелия, находившемуся в употреблении среди эбионитов. Этот текст, в силу того, что он был на греческом языке, был лучше известен Церкви, чем еврейская версия назореев; но он всегда рассматривался с самых ранних времен лишь как еще один текст Евангелия от Матфея».

Ссылки на Иустина Философа занимают почти сто пятьдесят страниц труда. Он был одним из самых ученых и одним из самых ранних писателей Церкви вскоре после апостолов. Его обращение произошло около 132 года, а мученическая смерть — в 165 г. по Р.Х.

В его второй «Апологии» (139 г. по Р.Х.) и в «Диалоге с Трифоном иудеем» содержится много цитат из отрывков, найденных в Евангелиях. Он цитирует всех четырех Евангелистов, и тщательная попытка нашего автора доказать обратное, безусловно, не увенчалась успехом. Его возражение, основанное на незначительных расхождениях в словах при идентичном смысле, крайне легкомысленно. Предполагая, что в руках Иустина был некий первоначальный труд, который поставлял эти отрывки, и что этот труд был воплощен в канонический сборник, их можно правдиво назвать цитатами из последнего. Возражение против его цитат на том основании, что они не являются дословными, нейтрализуется тем фактом, что и его цитаты из Ветхого Завета не всегда точны.

Было показано, что «если Иустин не цитировал наши Евангелия, то в его руках во втором веке должно было находиться множество рассказов о жизни Христа, которым он, ведущий христианский апологет, придавал величайшее значение; и все же в течение нескольких последующих лет эти рассказы должны были исчезнуть, и четыре других, о которых этот выдающийся христианский апологет ничего не знал, должны были занять их место. Это было бы тем, что каноник Весткотт справедливо называет “революцией”, ибо это полностью изменило бы в одном поколении записи о жизни Христа, публично используемые христианами» [32].

Иустин цитирует книгу под названием «Мемуары», которые, по его словам, «называются Евангелиями», и наш автор пытается доказать, что процитированный отрывок является интерполяцией. Это не единственный случай, когда «желаемое», а не доказательство, «является отцом мысли».

В труде Иустина «Апология» встречаются слова: «И наречешь имя Ему Иисус, ибо Он спасет людей Своих от грехов их», которые найдены в апокрифическом Евангелии Иакова как сказанные Деве Марии, в то время как в Евангелии от Матфея они сказаны Иосифу. Настаивают, что Иустин, следовательно, должен был цитировать их из утерянного Евангелия; но почему это должно предполагаться, когда они есть в апокрифическом Евангелии Иакова, которое, как говорит Ориген, было повсюду известно к концу второго века и которое, есть веские основания полагать, было написано в начале того века?

Несколько других отрывков в труде Иустина, которые не найдены в наших Евангелиях, могут быть объяснены предположением, что они являются цитатами либо из утерянных Евангелий, подлинных или апокрифических, либо их могло предоставить предание. Никакого определенного вывода сделать нельзя.

Иустин говорит нам в своей первой «Апологии» (139 г. по Р.Х.), что мемуары апостолов, называемые евангелиями, читались после пророков каждое воскресенье на собраниях христиан.

Это должно относиться к писаниям, которые одни лишь, несколько лет спустя, были повсеместно известны как Четыре Евангелия или Деяния Апостолов.

Второй том труда открывается исследованием «свидетельства, предоставленного апокрифическим религиозным романом, обычно известным под названием “Климентины”», который включает Гомилии, Признания и так называемое Эпитоме — Гомилии и Признания, по его словам, «одно является лишь версией другого», а Эпитоме — смесью двух других. Поскольку в Климентинских Гомилиях содержится свыше сотни цитат из выражений Иисуса или ссылок на Его историю (не менее пятидесяти отрывков из Нагорной проповеди), важно установить, если возможно, когда они были написаны и из каких писаний они цитируют. Дату определить невозможно. Диапазон вероятности — с середины второго века. Если значительно позже, исследование не дает многого, потому что мы знаем из обильных свидетельств, таких как свидетельство Иринея, что Четыре Евангелия в том виде, в каком мы их имеем, существовали и читались в Церквах в середине второго века. Мы предполагаем, следовательно, что наш автор принимает раннюю дату как должное, иначе он не занял бы сорок страниц их исследованием.

Первая цитата, которая, по его словам, согласуется с отрывком в наших Синоптиках, встречается в третьей Гомилии, с. 52: «И Он воззвал, говоря: Придите ко Мне все труждающиеся»; что согласуется с Мф. 11:28. Поскольку цитата не продолжена, а следующие слова являются объяснением того, что означает «Придите ко Мне» и т. д. — «то есть, кто ищет истину и не находит ее», — мы должны считать «очевидным, что столь короткая и фрагментарная фраза не может ничего доказать». Я восклицаю: «Действительно! Не в книге, которая содержит сотню ссылок на слова Иисуса! Не принимая во внимание, что это особенно слова Иисуса, что никто другой не говорил так труждающимся: “Придите ко Мне!”» Большинство читателей, несомненно, подумают, что следует сделать обратный вывод!

Среди цитат есть слова, напоминающие текст Мф. 25:26–30: «Лукавый раб и ленивый: тебе следовало отдать серебро мое торгующим, и придя, я получил бы свое» [33]. Если бы это была единственная ссылка на Евангелия в том виде, в каком мы их имеем, цитата достаточно близка, чтобы сделать вывод верным, что такие писания в какой-то форме должны были существовать, когда были написаны Климентинские Гомилии. Это наш автор признает, но он говорит (т. II, с. 17): «Если бы вариации были исключением среди массы цитат, идеально согласующихся с параллелями в наших Евангелиях, было бы преувеличением основывать на таких расхождениях заключение, что они были получены из другого источника. Поскольку вариации являются правилом, а не исключением, они, однако незначительные, становятся свидетельством использования другого Евангелия, отличного от нашего» [34].

Я замечу, предполагая, что это так, что автор этих Гомилий имел в 160 году другие евангельские рукописи перед собой, не утверждается, что наши Евангелия содержат все, что было известно об изречениях Иисуса, и все события Его общественного служения. В Четвертом Евангелии нам сказано: «Многое и другое сотворил Иисус; но если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг» [35]. Если автор Четвертого Евангелия не включил многое, о чем, как он знал, было написано ранее, почему мы должны удивляться, обнаружив, что авторы Синоптических Евангелий записали лишь части?

Мы знаем, что Павел написал послание к Церкви в Лаодикии, которое не сохранилось до нас. Мы считаем, что Павел был таким же вдохновенным писателем, как и любой из апостолов, и вместо того, чтобы создавать всевозможные трудности вокруг книг, которые у нас есть, мы должны быть благодарны, что они существуют. Мы читаем в Послании Павла к Колоссянам, 4:16: «Когда это послание прочитано будет у вас, то распорядитесь, чтобы оно было прочитано и в Лаодикийской церкви; а то, которое из Лаодикии, прочитайте и вы».

Мне интересно, есть ли у нашего автора возражение против подлинности Послания к Колоссянам, потому что Эпиктет, который родился в Иераполе около 50 г. по Р.Х., что было в нескольких милях от Колосс и Лаодикии, и который, вероятно, знал в то время, что там происходит, не ссылается на Павла и Церкви там?

Но бесполезно опровергать утверждение, что нет цитат из Евангелий, ибо мы встречаем на каждом шагу возражение, что указанные цитаты — это, вероятно, цитаты из многочисленных утерянных Евангелий, которые, как известно, были в обращении. Он говорит: «Большая масса интеллигентных критиков согласна с тем, что наши Синоптики приняли свою нынешнюю форму только после неоднократных модификаций различными редакторами более ранних евангельских трудов. Первоначальные Евангелия полностью исчезли, вытесненные более поздними и более расширенными версиями» (с. 459). «Первые два Синоптика не носят имени автора, потому что они — не работа одного человека, а собранные материалы многих. Третий только претендует на то, чтобы быть компиляцией для частного использования, а четвертый не несет простой подписи, потому что он — не работа ни апостола, ни очевидца событий, которые он записывает» (с. 401). Я замечу: если Евангелие от Луки только претендует на то, чтобы быть для частного использования, влияет ли это на его ценность? Если Матфей писал вообще, а наш автор признает, что он писал на еврейском языке, его труд, вероятно, был бы переведен на греческий язык, либо им самим, либо кем-то другим, и многие копии распространялись. Предполагая, что оригинал на еврейском языке утерян, не вероятно, что греческие копии могли быть все собраны из разных мест и все изменены и дополнены. Как кто-то мог сделать это? Он мог написать и выпустить новую версию, но он не мог подавить оригинал, если только все существующие копии не находились под его собственным контролем. Поскольку у нас есть определенный труд, сохранившийся, и никакой другой, претендующий на то, чтобы быть трудом Матфея, весьма вероятно, что то, что Матфей внес в Церковь, — это то самое Евангелие. Вымышленное Евангелие было бы менее вероятно сохранить, чем настоящее, хотя нас просят верить в обратное. Наш автор предполагает, что если бы у нас были оригинальные писания, мы нашли бы их без чудес, что совершенно несовместимо с тем, что он сказал о распространенности чудесных представлений среди иудеев в то время. Во всяком случае, если книги в обращении не рассказывали о чудесах, они не были бы в гармонии с евангелием, проповедуемым Павлом и принятым первыми христианами. Предполагая, что было, как намекает Лука и как утверждает наш автор, много оригинальных писаний, что вероятнее, чем то, что Матфей должен был собрать некоторые из них и воплотить их, вместе со своей собственной записью, в одну книгу, под своим собственным именем? Совершенно верно, что мы встречаем ссылки на апостольские писания под другими названиями, чем те, что в Новом Завете: мы читаем о —

«Евангелие от евреев».

«Евангелие от египтян».

«Мемуары апостолов».

«Евангелие от Матфея на еврейском языке».

«Евангелие Господне».

«Изречения Петра».

«Сборник изречений».

Хотя мы не знаем, как они были воплощены в наших новозаветных Писаниях, вероятно, что они были каким-то образом включены, или копии нынешних Евангелий могли не все единообразно носить те же названия, под которыми мы их знаем. В наши дни не принято, чтобы имя автора появлялось в теле его работы, и часто титульный лист дает больше одного названия [36]. Как мало людей могут назвать точное название книги, известной как «Аналогия Батлера». Ценность книги не зависит существенно от человека, который ее написал. Мы не знаем, кто написал Книгу Иова, многие из Псалмов, Послание к Евреям и другие части Библии, но было бы неразумно отвергать их учение по этой причине.

Наш автор говорит: «Не было показано никакой причины вообще для принятия свидетельства этих Евангелий как достаточного для установления реальности чудес» (с. 249). Я замечу: вопрос в том, показывают ли они такое недостаточное свидетельство, чтобы оправдать вывод, что общее доказательство, основанное на большом разнообразии доказательств, не должно быть принято?

Послание к Диогнету — это короткое сочинение, которое приписывалось Иустину Философу, но его авторство неопределенно, как и дата его составления. Оно не цитируется и не упоминается ни одним древним писателем. Две заключительные главы, как предполагается, были написаны другой рукой. Дату относят по-разному: от первой четверти второй половины до конца того века. Оно написано на чистом греческом языке и элегантно по стилю. Бунзен в своей ценной книге «Ипполит и его век» утверждает, что «послание, безусловно, является работой современника Иустина Философа»; что он верит, что доказал, что первая часть является частью утерянного раннего Письма Маркиона, о котором говорит Тертуллиан; и что «очень красивый и справедливо восхищаемый второй фрагмент, который в наших изданиях трудов Иустина дается в конце этой патристической жемчужины, Послания к Диогнету» [37], не принадлежит к тому письму, а является заключением великого труда в десяти книгах Ипполита Римского «Опровержение всех ересей». Наш автор в восемнадцати страницах, посвященных Посланию к Диогнету, не говорит об этом ничего, хотя это и важно, и интересно. Он говорит, что предполагаемые аллюзии в Четвертом Евангелии могут быть все отнесены к посланиям Павла, что дата и автор неизвестны и что письмо не имеет доказательной ценности. Его две краткие ссылки на труд Бунзена показывают, что игнорирование мнения этого выдающегося человека не было непреднамеренным; в то время как отсутствие какой-либо ссылки на тщательное доказательство Бунзена того, что Ипполит написал «Опровержение», также показательно.

ГЛАВА IV.

СИНОПТИЧЕСКИЕ ЕВАНГЕЛИЯ — ПРОДОЛЖЕНИЕ.

«Остается возможность, что Христос действительно был тем, кем Он Себя считал».

Джон Стюарт Милль.

ГЛАВА IV.