«Величайшие книги мира — Том 09 — Жизни и письма»

Но мы решились преодолеть эти трудности, и 1 сентября 1730 года я взял ее в жены. Никаких неприятностей, которых мы опасались, не произошло; она оказалась доброй и верной спутницей, очень помогала мне, присматривая за лавкой; мы вместе преуспевали и всегда старались сделать друг друга счастливыми.

Теперь я приступил к осуществлению своего первого общественного проекта — созданию абонементной библиотеки. С помощью нашего клуба, «Джунто», я нашел пятьдесят подписчиков, готовых внести по сорок шиллингов в качестве вступительного взноса и по десять шиллингов ежегодно в течение пятидесяти лет. Впоследствии мы получили хартию, и это стало прародительницей всех ныне столь многочисленных североамериканских абонементных библиотек, которые сделали простых ремесленников и фермеров такими же образованными, как большинство джентльменов из других стран.

III. — Система добродетелей

Примерно в 1733 году я задумал смелый и трудный проект — достижение морального совершенства. Я хотел жить, не совершая никаких ошибок; я намеревался победить все, к чему меня могли склонить природная склонность, привычка или окружение. Поскольку я знал, или думал, что знаю, что такое хорошо и что такое плохо, я не видел причин, почему бы мне всегда не делать первое и не избегать второго. Но вскоре я обнаружил, что взялся за задачу огромной сложности, и поэтому придумал следующий метод. Я включил в тринадцать названий добродетелей все, что в то время казалось мне необходимым или желательным, и приложил к каждому краткое наставление, выражающее тот смысл, который я вкладывал в это понятие.

Названия добродетелей были следующими: воздержанность, молчаливость, порядок, решительность, бережливость, трудолюбие, искренность, справедливость, умеренность, чистоплотность, спокойствие, целомудрие и смирение. Сначала мой список содержал только двенадцать добродетелей, но один друг сообщил мне, что меня повсеместно считают гордым, и я решил попытаться избавиться от этого порока или глупости наряду с остальными; и хотя я не могу похвастаться большими успехами в достижении самой добродетели, я добился немалых успехов в том, что касается ее видимости. Намереваясь выработать привычку ко всем этим добродетелям, я решил уделять по одной неделе строгого внимания каждой из них по очереди, таким образом проходя полный курс за тринадцать недель, и четыре курса в год. У меня была маленькая книжка, в которой я отводил страницу для каждой добродетели; страница была расчерчена по дням недели, и я отмечал в ней маленькой черной точкой каждую ошибку, которую, как я обнаруживал при проверке, совершил в отношении этой добродетели в тот день.

Я был удивлен, обнаружив, что во мне гораздо больше недостатков, чем я предполагал, но получил удовлетворение, видя, как они уменьшаются. Через некоторое время я проходил только один курс в год, а впоследствии — один в несколько лет, пока, наконец, не оставил их вовсе; но я всегда носил свою маленькую книжку с собой. Больше всего хлопот мне доставила моя система порядка. Она была следующей.

5–8 утра. Какое добро я сделаю сегодня? Встать, умыться и обратиться к Могущественному Добру. Спланировать дела на день и принять решение на день; заняться текущей учебой и позавтракать.

8 утра — 12 дня. Работа.

12–1 час дня. Чтение или просмотр счетов, обед.

2–6 часов вечера. Работа.

6–10 часов вечера. Разложить вещи по местам. Ужин. Музыка, развлечения или беседа. Анализ дня. Какое добро я сделал сегодня?

10 вечера — 5 утра. Сон.

Честно говоря, я обнаружил, что неисправим в отношении порядка, однако благодаря этим усилиям я стал лучше и счастливее, чем был бы, если бы не пытался этого достичь. Возможно, моим потомкам стоит знать, что именно этой маленькой хитрости, с Божьего благословения, их предок был обязан постоянным счастьем своей жизни.

Я намеревался опубликовать свою систему, написав небольшой комментарий к каждой добродетели, и назвал бы свою книгу «Искусство добродетели», отличая ее от простого призыва быть хорошим. Но мое намерение так и не было осуществлено, ибо в моем сознании оно было связано с великим и обширным проектом, на который у меня никогда не было времени. Я изложил на бумаге суть предполагаемого кредо, содержащего, как мне казалось, основы каждой известной религии, и задумал проект создания объединенной партии добродетели, сформировав из добродетельных и хороших людей всех наций регулярный корпус, управляемый подходящими добрыми и мудрыми правилами. Я полагал, что секта должна быть начата и распространена сначала только среди молодых и холостых мужчин, что каждый вступающий должен заявить о своем согласии с моим кредо и упражняться в тринадцатинедельной практике добродетелей, что существование общества должно сохраняться в тайне, пока оно не станет значительным, что члены должны обязаться содействовать интересам, делам и продвижению друг друга в жизни, и что мы должны называться «Обществом свободных и непринужденных», будучи свободными от власти порока и долгов. Я до сих пор придерживаюсь мнения, что это был осуществимый план.

В 1732 году я впервые опубликовал свой альманах, обычно называемый «Альманах бедного Ричарда», и продолжал его издание около двадцати пяти лет. Он имел большое распространение, и я считал его подходящим средством для передачи наставлений простым людям. Так, я собрал пословицы, содержащие мудрость многих веков и народов, в обращение, предпосланное альманаху 1757 года, как речь мудрого старика к людям, присутствующим на аукционе. Я рассматривал свою газету также как средство просвещения и публиковал в ней отрывки из моралистов и небольшие собственные произведения, иногда в форме сократического диалога, стремясь доказать преимущества добродетели.

В 1733 году я начал изучать языки. Я овладел французским настолько, что мог легко читать книги, затем итальянским, а позже испанским. Имея знакомство с ними, я обнаружил, просматривая латинский Новый Завет, что понимаю многое из этого языка, что побудило меня изучать его с успехом.

Наш тайный клуб, «Джунто», оказался настолько полезным, что теперь я поручил каждому его члену сформировать подчиненный клуб с теми же правилами, но не сообщая новым клубам об их связи с «Джунто». Предполагаемые преимущества заключались в следующем: совершенствование столь многих молодых граждан; наше лучшее знание общих настроений жителей по любому поводу, поскольку член «Джунто» должен был докладывать «Джунто» о том, что происходило в его отдельном клубе; продвижение наших частных интересов в делах благодаря более широким рекомендациям; и усиление нашего влияния в общественных делах. Было создано пять или шесть клубов, которые оправдали наши ожидания по влиянию на общественное мнение в определенных случаях.

IV. — Общественная жизнь

Моим первым повышением стало избрание в 1736 году клерком Генеральной ассамблеи. В следующем году я получил должность почтмейстера в Филадельфии и обнаружил, что она дает большие преимущества. Теперь я начал немного обращать свои мысли к общественным делам, начиная, однако, с малых дел и подготавливая почву для своих реформ через «Джунто» и подчиненные клубы. Так я реформировал городскую стражу и основал компанию по тушению пожаров. В 1739 году преподобный мистер Уайтфилд прибыл к нам и проповедовал перед огромными аудиториями по всем колониям. Я знал его близко, будучи занят печатанием его проповедей и дневников; он иногда молился за мое обращение, но так и не получил удовлетворения, веря, что его молитвы были услышаны. Наша дружба длилась до его смерти.

Мои дела теперь постоянно расширялись, а мое положение с каждым днем становилось все легче. Поскольку Испания несколько лет воевала против Великобритании, а затем к ней присоединилась Франция, наше положение стало крайне опасным; наша колония была беззащитна, а наша Ассамблея состояла преимущественно из квакеров. Поэтому я сформировал ассоциацию граждан численностью десять тысяч человек в ополчение; все они снабдили себя оружием и встречались каждую неделю для учений, в то время как женщины предоставили шелковые знамена, расписанные эмблемами и девизами, которые я предоставил. На доходы от лотереи мы построили батарею ниже города и одолжили восемнадцать пушек у губернатора Нью-Йорка.

Мир был заключен, и дело ассоциации, таким образом, подошло к концу, и я обратил свои мысли к созданию академии. Я опубликовал памфлет; начал подписку, не как свое собственное действие, а как действие некоего «общественно мыслящего джентльмена», и школы были открыты в 1749 году. Вскоре они были переведены в наш самый большой зал; попечители были инкорпорированы хартией губернатора, и так был основан Пенсильванский университет. Строительство больницы для больных, а также мощение, освещение и уборка улиц города были среди реформ, к которым я приложил руку в то время. В 1753 году я был назначен, совместно с другим лицом, генеральным почтмейстером Америки, и в следующем году я составил план объединения всех колоний под одним правительством для обороны и других важных общих целей. Его судьба была своеобразной; ассамблеи не приняли его, так как посчитали, что в нем слишком много прерогатив, а в Англии его сочли слишком демократичным. Поэтому Совет по торговле не одобрил его, а заменил другой схемой для той же цели. Я считаю, что мой план был действительно верным средством и что было бы благом для обеих сторон океана, если бы он был принят.

Когда война с Францией была в некотором роде начата, британское правительство, не желая доверять объединение колоний их обороне, опасаясь, что они почувствуют собственную силу, прислало в 1755 году генерала Брэддока с двумя полками регулярных английских войск для этой цели. Он высадился в Александрии и направился во Фредериктаун в Мэриленде, где остановился в ожидании повозок. Я был послан к нему Ассамблеей, пробыл с ним несколько дней и имел полную возможность устранить все его предубеждения против колоний, проинформировав его о том, что ассамблеи сделали и что еще сделают для содействия его операциям.

Этот генерал был храбрым человеком и мог бы сделать карьеру как хороший офицер в какой-нибудь европейской войне. Но у него было слишком много самоуверенности, слишком высокое мнение о регулярных войсках и слишком низкое — как об американцах, так и об индейцах. Наш индейский переводчик присоединился к нему со 100 проводниками и разведчиками, которые могли бы быть ему очень полезны; но он пренебрег ими, и они покинули его. Он сказал одному из индейцев: «Эти дикари, возможно, и являются грозным врагом для вашего необученного американского ополчения, но против регулярных и дисциплинированных войск короля, сэр, невозможно, чтобы они произвели хоть какое-то впечатление». В первом же сражении его силы были в панике разгромлены, и две трети из них были убиты всего лишь 400 индейцами и французами вместе взятыми. Это вызвало у нас первое подозрение, что наши возвышенные представления о доблести британских регулярных войск не были хорошо обоснованы. Кроме того, со дня их высадки они грабили, оскорбляли и притесняли наших жителей. Нам не нужны были такие защитники.

После этого губернатор убедил меня взять на себя руководство нашей северо-западной границей, которая была наводнена врагом, и я взялся за это военное дело, хотя и не считал себя хорошо подходящим для него.

Мой отчет о моих электрических экспериментах был зачитан перед Королевским обществом в Лондоне, а затем напечатан в виде памфлета. Граф де Бюффон, философ с большой репутацией, перевел книгу на французский язык, а затем она появилась на итальянском, немецком и латинском языках. Что придало ей еще большую внезапную известность, так это успех предложенного в ней эксперимента по извлечению молнии из облаков. Я был избран членом Королевского общества, и они вручили мне золотую медаль сэра Годфри Копли за 1753 год.

У Ассамблеи долгое время было много проблем с «собственниками», или крупными наследственными землевладельцами. Наконец, обнаружив, что они упорно продолжают сковывать своих депутатов инструкциями, несовместимыми не только с привилегиями народа, но и со службой короне, Ассамблея решила подать петицию королю против них и назначила меня агентом в Англии для представления и поддержки петиции. Я отплыл из Нью-Йорка с сыном в конце июня; мы бросили якорь в гавани Фалмута и прибыли в Лондон 27 июля 1757 года.

МИССИС ГАСКЕЛЛ

Жизнь Шарлотты Бронте

Элизабет Клегхорн Стивенсон, впоследствии миссис Гаскелл, родилась в Челси 29 сентября 1810 года. В возрасте двадцати двух лет она вышла замуж за Уильяма Гаскелла, священника унитарианской церкви в Манчестере. Она стала знаменитой в 1848 году после публикации «Мэри Бартон», романа о фабричной жизни. Ее «Жизнь Шарлотты Бронте», опубликованная в 1857 году, вызвала много споров, которые стали ожесточенными и привели к твердой решимости автора, что ее собственные мемуары никогда не будут опубликованы. Эта мрачно-запоминающаяся, яркая человеческая «Жизнь Шарлотты Бронте» была написана по просьбе отца романистки, который предоставил все имеющиеся у него материалы в распоряжение биографа. Миссис Гаскелл приложила огромные усилия, чтобы сделать свою работу полной, и, хотя она была опубликована всего через два года после смерти Шарлотты Бронте, она до сих пор остается непревзойденной. Миссис Гаскелл скончалась 12 ноября 1865 года.

I. — Дети, которые никогда не играли

В феврале 1820 года преподобный Патрик Бронте привез свою жену и шестерых маленьких детей в самую гущу беззаконного, но не злого населения Хоэрта в Западном райдинге; семь тяжело нагруженных повозок медленно тащились вверх по длинной каменной улице, везя домашний скарб «нового пастора».

Уроженец графства Даун, мистер Бронте поступил в колледж Сент-Джонс в Кембридже в 1802 году, получил степень бакалавра и, прослужив викарием в Эссексе, был назначен викарием в Хартсхеде в Йоркшире. Там он вскоре был очарован Марией Брэнуэлл, маленьким кротким созданием, третьей дочерью мистера Томаса Брэнуэлла, купца из Пензанса. В 1816 году он получил приход в Торнтоне, в приходе Брэдфорд, и там 21 апреля родилась Шарлотта Бронте. Она была третьей дочерью, Мария и Элизабет были ее старшими сестрами, а следом за ней родились Патрик Брэнуэлл, Эмили Джейн и Энн.

«Они держались очень обособленно», — гласит рассказ тех, кто помнит, как семья приехала в Хоэрт. С самого начала прогулки детей были направлены скорее к вересковым пустошам, поднимающимся вверх за пасторатом, чем к длинной спускающейся деревенской улице. Взявшись за руки, они обычно направлялись к великолепным пустошам, которые впоследствии так страстно полюбили.

Они были серьезны и молчаливы не по годам. «Вы бы никогда не узнали, что в доме есть ребенок, они были такими тихими, бесшумными, хорошими маленькими созданиями», — сказала одна из моих собеседниц. «Мария часто запиралась» (Мария семи лет!) «в детской с газетой или журналом и могла рассказать любому обо всем, когда выходила, о дебатах в парламенте и еще бог знает о чем».

Мистер Бронте хотел сделать детей закаленными и равнодушными к удовольствиям от еды и одежды. Его сильная страстная натура в целом подавлялась решительным стоицизмом. Миссис Бронте, чей кроткий дух неизменно видел светлую сторону, говорила: «Разве я не должна быть благодарна, что он никогда не сказал мне ни одного сердитого слова?»

В сентябре 1821 года миссис Бронте умерла, и жизни этих тихих детей, должно быть, стали еще тише и одиночественнее. Их отец не нуждался в компании, и дочери выросли из детства в отрочество, лишенные необычным образом того общества, которое было бы естественным для их возраста, пола и положения. Дети не искали общества. К маленьким детским радостям они не привыкли. Они были всем друг для друга. У них не было детских книг, но их пытливые умы «бродили без помех по здоровым пастбищам английской литературы», как выразился Чарльз Лэм.

Их отец говорит об их детстве, что «с тех пор, как они научились читать и писать, они придумывали и разыгрывали свои собственные маленькие пьесы, в которых герцог Веллингтон, герой Шарлотты, обязательно выходил победителем. Когда спор становился жарким, мне иногда приходилось вмешиваться в качестве арбитра». Задолго до того, как Мария Бронте умерла в возрасте одиннадцати лет, ее отец говорил, что может беседовать с ней на любую тему с такой же свободой и удовольствием, как с любым взрослым человеком.

В 1824 году четыре старшие девочки были приняты в качестве учениц в школу Коуэн-Бридж для дочерей священнослужителей, где они полуголодали в самых антисанитарных условиях. Элен Бернс в «Джейн Эйр» — это настолько точный портрет Марии Бронте, насколько это могла позволить удивительная способность Шарлотты изображать характер. В 1825 году и Мария, и Элизабет умерли от чахотки, и Шарлотта была внезапно вызвана из школы к обязанностям старшей сестры в семье, оставшейся без матери.

В конце года Шарлотта и Эмили вернулись домой, где Брэнуэлла обучал отец, а их тетя, мисс Брэнуэлл, выполнявшая обязанности экономки, учила их всему, чему могла. Существует огромное количество рукописей, датируемых этим периодом — рассказы, драмы, стихи, романы, написанные преимущественно Шарлоттой, почерком, который почти невозможно разобрать без помощи увеличительного стекла. Всего они составляют двадцать два тома, каждый том содержит от шестидесяти до ста страниц, и все они написаны примерно за пятнадцать месяцев. Качество кажется мне необычайно высоким для девочки тринадцати или четырнадцати лет.

II. — Отрочество Шарлотты Бронте

В 1831 году Шарлотта Бронте была тихой, задумчивой девушкой почти пятнадцати лет, очень маленькой фигурой — «недоразвитой» было слово, которое она применяла к себе — хрупкой, с мягкими густыми каштановыми волосами и необычными глазами. Они были большими и хорошо очерченными, их цвет — красновато-коричневый, и если внимательно рассмотреть радужку, казалось, что она состоит из множества оттенков. Обычное выражение было спокойным, слушающим интеллектом, но время от времени, по какому-либо справедливому поводу для живого интереса или здорового негодования, загорался свет, как будто за этими выразительными очами зажигалась духовная лампа. Я никогда не видела ничего подобного ни в одном другом человеческом существе. Остальные черты ее лица были простыми, крупными и плохо посаженными; но вы едва ли осознавали этот факт, ибо глаза и сила выражения лица перевешивали любой физический недостаток. Кривой рот и большой нос забывались, и все лицо приковывало внимание, а вскоре и привлекало всех тех, кого она сама хотела бы привлечь. Ее руки и ноги были самыми маленькими, что я когда-либо видела; когда одна из ее рук оказывалась в моей, это было похоже на мягкое прикосновение птицы посреди моей ладони.

В январе 1831 года Шарлотту снова отправили в школу, на этот раз ученицей к мисс Вулер, которая жила в Ро-Хед, между Лидсом и Хаддерсфилдом, в обстановке, описанной в «Ширли». Добрый материнский характер мисс Вулер и небольшое количество девочек делали заведение больше похожим на частную семью, чем на школу. Здесь Шарлотта завязала дружбу с мисс Вулер и девочками, посещавшими школу — особенно с Эллен Насси и Мэри Тейлор, — которая длилась всю жизнь.

Пиша о Шарлотте в то время, «Мэри» говорит, что другие девочки «считали ее очень невежественной, ибо она совсем не учила грамматику и очень мало географию, но она сбивала нас с толку, зная вещи, которые были совершенно вне нашего кругозора. Она говорила, что никогда не играла и не умеет играть. Она рисовала гораздо лучше и быстрее, чем мы видели раньше, и много знала о знаменитых картинах и художниках. Она сделала поэзию и рисование очень интересными для меня, и тогда у меня появилась привычка, которая осталась до сих пор, мысленно обращаться к ее мнению по всем подобным вопросам, решая описать те или иные вещи ей, пока я не вздрагиваю от воспоминания, что никогда не смогу этого сделать».

Эта дань ее влиянию была написана через одиннадцать лет после того, как Мэри видела Шарлотту, причем почти все эти годы Мэри провела на Антиподах.

«Ее идея самосовершенствования, — продолжает Мэри, — заключалась в развитии своих вкусов. Она всегда говорила, что есть достаточно полезных знаний, навязанных нам необходимостью, и что самое необходимое — это смягчить и облагородить наши умы, и она собирала каждую крупицу информации о живописи, скульптуре и музыке, как если бы это было золото».

Несмотря на свои необщительные привычки, она была любимицей своих школьных подруг и бесценной рассказчицей, пугая их почти до смерти, когда они лежали в постели.

III. — Ее жизнь в качестве гувернантки

После полутора лет пребывания в Ро-Хед, любимая и уважаемая всеми, иногда высмеиваемая немногими, но всегда в лицо, Шарлотта вернулась домой, чтобы обучать своих сестер, практиковаться в домашней работе под присмотром своей несколько требовательной тети и писать длинные письма своим подругам, Мэри и Эллен — Мэри, Роуз Йорк, и Эллен, Кэролайн Хелстоун из «Ширли». Три года спустя она вернулась в Ро-Хед в качестве учительницы, чтобы ее брат Брэнуэлл мог быть помещен в Королевскую академию, а ее сестра Эмили — в Ро-Хед. Эмили Бронте, однако, пробыла в школе всего три месяца, ее место там заняла младшая сестра, Энн.

«Моя сестра Эмили любила пустоши, — писала Шарлотта, объясняя перемену. — Цветы ярче розы цвели для нее в самом черном вереске; из угрюмой лощины на свинцовом склоне холма ее разум мог создать Эдем. Она находила в пустынном одиночестве много дорогого наслаждения; и не последним и самым любимым была свобода. Без нее она погибала. Ее натура оказалась здесь слишком сильной для ее стойкости. В этой борьбе ее здоровье было быстро подорвано. Я чувствовала в своем сердце, что она умрет, если не вернется домой, и с этим убеждением добилась ее возвращения».

Собственная жизнь Шарлотты у мисс Вулер была очень счастливой, пока ее здоровье не пошатнулось, и она не стала подавленной и жертвой религиозного уныния. Во время летних каникул 1836 года все члены семьи были заняты мыслями о литературе. Шарлотта писала Саути, а Брэнуэлл — Вордсворту о своих амбициях, и Саути ответил, что «литература не может быть делом жизни женщины и не должна быть. Чем больше она занята своими надлежащими обязанностями, тем меньше у нее будет досуга для этого, даже как для достижения и развлечения». На это Шарлотта кротко ответила: «Я надеюсь, что никогда больше не буду чувствовать амбиций увидеть свое имя в печати».

После переезда школы на Дьюсбери-Мур Шарлотта, чье здоровье и настроение были затронуты переменой, и Энн вернулись домой. «Я оставалась на Дьюсбери-Мур, — сказала она в письме к Эллен Насси, — так долго, как могла; но в конце концов я не могла и не смела оставаться дольше. Мои жизнь и дух совершенно покинули меня; поэтому я отправилась домой, и перемена сразу же взбодрила и успокоила меня».

В это время Шарлотта получила предложение руки и сердца от священника, имеющего сходство со Сент-Джоном Риверсом в «Джейн Эйр» — брата ее подруги Эллен; но она отказала ему, как она объясняет:

«У меня была добрая склонность к нему как к любезному и благонамеренному человеку. Тем не менее, у меня не было и не могло быть той сильной привязанности, которая заставила бы меня желать умереть за него; и если я когда-нибудь выйду замуж, то только в том свете обожания, в котором я буду рассматривать своего мужа».

Преподавание теперь казалось трем сестрам единственным способом заработать на независимое существование, хотя они не были от природы склонны к детям. Иероглифы детства были для них неизвестным языком, ибо они никогда не были много с теми, кто младше их; и они еще не были квалифицированы, чтобы брать на себя руководство продвинутыми учениками. Они знали мало французского и не были искусны в музыке. Тем не менее, Шарлотта и Энн обе заняли должности гувернанток и в конце концов сформировали план открытия школы на свой счет, их тетя Брэнуэлл, ведущая хозяйство, предоставила необходимый капитал. Чтобы подготовить их к этой работе, Шарлотта и Эмили поступили в феврале 1842 года в пансион Эже в Брюсселе, а тем временем Энн вернулась домой в Хоэрт из своей жизни гувернантки. Брат, Брэнуэлл, теперь оставил свою идею об искусстве и был клерком на Лидской и Манчестерской железной дороге.

В Брюсселе Эмили тосковала по дому, как всегда, страдания и конфликт усиливались, по словам Шарлотты, «сильным отвращением ее прямого, еретического и английского духа от нежного иезуитства иностранной и римской системы. Она никогда не была счастлива, пока не вернула свои с трудом добытые знания обратно в отдаленную английскую деревню, старый дом пастората и пустынные йоркширские холмы». «Мы полностью изолированы среди множества людей. И все же я думаю, что никогда не бываю несчастна; моя нынешняя жизнь так восхитительна, так близка моей собственной натуре по сравнению с жизнью гувернантки», — было дальнейшим описанием Шарлотты.

Сестры были настолько успешны в изучении французского языка, что мадам Эже предложила обеим остаться еще на полгода, Шарлотте — преподавать английский, а Эмили — музыку; но из Брюсселя девушек поспешно вернули домой из-за болезни и смерти их тети, которая оставила каждой из них независимо долю своих сбережений — достаточно, чтобы позволить им сделать любые изменения, необходимые для превращения пастората в школу. Эмили теперь осталась дома, а Шарлотта (январь 1843 года) вернулась в Брюссель преподавать английский бельгийским ученикам, под постоянным чувством одиночества и депрессии, пока она изучала немецкий. Год спустя она вернулась в Хоэрт, получив известие о тревожном поведении своего брата Брэнуэлла и быстром ухудшении зрения ее отца. Уезжая из Брюсселя, она взяла с собой диплом, удостоверяющий, что она совершенно способна преподавать французский язык, и ее ученики проявили к ней при расставании привязанность, которую она наблюдала с благодарным удивлением.

IV. — Книга стихов сестер

Попытка найти учеников в Хоэрте провалилась. В это время поведение теперь распутного брата Брэнуэлла — поведение, граничащее с безумием — причиняло семье ужаснейшую тревогу; их отец был почти слеп от катаракты, а сама Шарлотта жила в страхе перед слепотой. Именно тогда она нанесла визит своим друзьям Насси в Хатерсейдж, в Дербишире, месте действия последних глав «Джейн Эйр». По возвращении она обнаружила своего брата уволенным с работы, рабом опиума и выпивки, когда только мог ее достать, и некоторое время до своей смерти он имел приступы белой горячки самого ужасного характера.

В течение этой печальной осени 1845 года новый интерес вошел в жизнь сестер благодаря публикации за их собственный счет «Стихов Каррера, Эллиса и Эктона Беллов», как объясняется в биографическом очерке о ее сестрах, который Шарлотта предпослала изданию «Грозового перевала» и «Агнес Грей», опубликованному в 1850 году.

«Однажды осенью 1845 года я случайно наткнулась на рукописный том стихов, написанных рукой моей сестры Эмили. Конечно, я не была удивлена, зная, что она могла и писала стихи. Я просмотрела его, и тогда нечто большее, чем удивление, охватило меня — глубокое убеждение, что это не обычные излияния, совсем не похожие на поэзию, которую обычно пишет женщина. Я нашла их сжатыми и лаконичными, энергичными и подлинными. На мой слух, в них была также особая музыка, дикая, меланхоличная и возвышающая. Мне потребовались часы, чтобы примирить сестру с открытием, которое я сделала, и дни, чтобы убедить ее, что такие стихи заслуживают публикации. Тем временем моя младшая сестра тихо представила некоторые из своих собственных сочинений, намекая, что, раз стихи Эмили доставили мне удовольствие, мне, возможно, понравится посмотреть на ее. Я подумала, что эти стихи тоже имеют свою сладкую искреннюю патетику. Мы очень рано лелеяли мечту однажды стать авторами. Мы договорились составить небольшую подборку наших стихов и, если возможно, напечатать их».

«Стихи» не имели продаж, пока авторы не стали известны иначе.

Летом 1846 года три сестры предприняли попытки найти издателя для тома, который должен был состоять из трех прозаических повестей: «Грозовой перевал» Эмили, «Агнес Грей» Энн и «Учитель» Шарлотты. В конце концов, две первые были приняты для трехтомного издания, хотя прошло восемнадцать месяцев и многое произошло, прежде чем книга была фактически распространена. Тем временем «Учитель» пробивал себе путь по Лондону через множество отказов. В этих обстоятельствах, когда мозг ее брата был помрачен, а его дарования и жизнь потеряны, зрение ее отца висело на волоске, ее сестры были в хрупком здоровье и зависели от ее заботы, начала ли храбрая гениальная женщина с твердым мужеством написание «Джейн Эйр». Отказываясь публиковать «Учителя», Messrs. Smith, Elder & Co. выразили готовность благосклонно рассмотреть новую работу в трех томах, которую, как сообщил им «Каррер Белл», он пишет; и к 16 октября 1847 года повесть — «Джейн Эйр» — была принята, напечатана и опубликована.

V. — Приход успеха

Джентльмен, связанный с фирмой, который первым прочитал рукопись, был настолько сильно поражен характером повести, что сообщил о своих впечатлениях в очень сильных выражениях мистеру Смиту, который, по-видимому, был очень позабавлен вызванным восхищением. «Вы, кажется, были так очарованы, что я не знаю, как вам верить», — смеясь, сказал он. Но когда второй читатель, в лице рассудительного шотландца, не склонного к энтузиазму, взял рукопись домой вечером и стал настолько глубоко заинтересован ею, что просидел полночи, чтобы закончить ее, любопытство мистера Смита было достаточно возбуждено, чтобы побудить его прочитать ее самому; и сколь велики ни были похвалы, которые были ей расточены, он обнаружил, что они не превышают правды. Сила и очарование самой повести сделали ее достоинства известными публике без любезных указателей профессиональной критики, и в начале декабря начался наплыв за экземплярами.

Когда спрос на работу обеспечил успех, ее сестры убедили Шарлотту рассказать отцу о ее публикации. Она, соответственно, вошла в его кабинет однажды днем, неся с собой экземпляр книги и две или три рецензии, позаботившись о том, чтобы включить отзыв, неблагоприятный для нее, и состоялся следующий разговор.

«Папа, я написала книгу».

«Правда, моя дорогая?»

«Да; и я хочу, чтобы ты прочитал ее».

«Боюсь, это слишком утомит мои глаза».

«Но это не рукопись; она напечатана».

«Моя дорогая, ты никогда не думала о расходах, которые это повлечет! Это почти наверняка будет убыток; ибо как ты можешь продать книгу? Никто не знает тебя или твоего имени».

«Но, папа, я не думаю, что это будет убыток. И ты тоже не будешь так думать, если просто позволишь мне прочитать тебе рецензию или две и рассказать о ней больше».

Так она села и прочитала отцу несколько рецензий, а затем, отдав ему экземпляр «Джейн Эйр», который предназначала для него, оставила его читать. Когда он пришел к чаю, он сказал: «Девочки, вы знаете, что Шарлотта написала книгу, и она гораздо лучше, чем можно было ожидать?»

Вскоре весь читающий мир Англии был в смятении, пытаясь обнаружить неизвестного автора. Даже издатели не знали, было ли «Каррер Белл» реальным или вымышленным именем, пока поток общественного мнения не поднял книгу из безвестности и не возложил ее высоко на вечные холмы славы.

Авторство хранилось в строгом секрете в семье Бронте, и даже подруга, которая была почти сестрой — Эллен Насси — знала об этом не больше, чем остальной мир. Действительно, именно из-за попытки недобросовестной практики другой фирмы Messrs. Smith & Elder узнали о тождестве автора с мисс Бронте. В июне 1848 года «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла», второй роман Энн Бронте — «Эктон Белл» — был представлен для публикации фирме, которая ранее опубликовала «Грозовой перевал» и «Агнес Грей», и эта фирма анонсировала новую книгу в Америке как книгу автора «Джейн Эйр», хотя Messrs. Smith, Elder & Co. заключили соглашение с американским домом о публикации следующей повести «Каррера Белла». Услышав об этом, сестры, Шарлотта и Энн, немедленно отправились в Лондон, чтобы лично доказать, что они две, а не одна; и женщины, а не мужчины.

По прибытии в офис мистера Смита Шарлотта вложила его собственное письмо ему в руку в качестве представления.

«Где вы это взяли?» — сказал он, как будто не мог поверить, что две молодые леди, одетые в черное, хрупкого телосложения и миниатюрного роста, выглядящие довольными, но взволнованными, могут быть воплощенными Каррером и Эктоном Беллами, за которыми любопытство так жадно и тщетно охотилось.

Последовало объяснение, и издатель сразу же начал строить планы по развлечению посетительниц во время их трехдневного пребывания в Лондоне.

В сентябре 1848 года умер ее брат Брэнуэлл. После воскресенья, последовавшего за смертью Брэнуэлла, Эмили Бронте никогда не выходила из дома, и менее чем через три месяца она тоже умерла. До последнего она упорно придерживалась своих привычек независимости. Она не позволяла никому помогать ей. В день своей смерти она встала, оделась и попыталась взяться за шитье.

Энн Бронте тоже с этого времени начала чахнуть и болеть от подобной чахотки, и 28 мая 1849 года мирно скончалась в Скарборо, жалобно взывая к Шарлотте с угасающим дыханием: «Мужайся, Шарлотта; мужайся».

VI. — Последние годы Шарлотты Бронте

«Ширли» была начата вскоре после публикации «Джейн Эйр». Ширли сама по себе является изображением Шарлоттой Эмили такой, какой она была бы, если бы была здорова и процветала. Она была опубликована через пять месяцев после смерти Энн. Рецензии, признавала Шарлотта, были «превосходными».

Визиты в Лондон познакомили мисс Бронте со многими литературными знаменитостями того времени, включая Теккерея и мисс Мартино. В Йоркшире ее успех вызвал большое волнение. Она сама рассказывает, как «Марта вошла вчера, пыхтя и отдуваясь, и очень взволнованная. «Пожалуйста, мэм, вы написали две книги — самые грандиозные книги, которые когда-либо видели. Они собираются устроить собрание в Институте механики, чтобы договориться об их заказе». Когда они получили тома в Институте механики, все члены хотели их. Они бросили жребий, и тот, кто получал том, мог оставить его на два дня, и должен был платить штраф в шиллинг в день за более долгую задержку».

Весной 1850 года Шарлотта Бронте нанесла еще один визит в Лондон, а позже в Шотландию, где она нашла Эдинбург «по сравнению с Лондоном как яркая страница истории по сравнению с тусклым трактатом по политической экономии; как лирика, краткая, яркая, чистая и жизненная, как вспышка молнии, по сравнению с великим грохочущим, блуждающим, тяжелым эпосом».

Она снова была в Лондоне в 1851 году и была встревожена попытками сделать из нее львицу. «Вильетт», написанная в постоянной борьбе с плохим здоровьем, была опубликована в 1853 году и была встречена одним взрывом аплодисментов. Это завершило публикацию прижизненных произведений Шарлотты.

Личный интерес двух последних лет жизни Шарлотты Бронте сосредоточен на ее отношениях с викарием ее отца, преподобным А.Б. Николлсом. В 1853 году он просил ее руки в браке. Он был четвертым человеком, который решился на такое же предложение. Ее отец не одобрил, и мистер Николлс ушел со своего викариатства. В следующем году, однако, ее отец смягчился. Мистер Николлс снова принял викариатство, и брак был отпразднован 29 июня 1854 года. Отныне двери дома закрыты для ее супружеской жизни.

31 марта 1855 года она умерла, не успев стать матерью, ее последними записанными словами мужу были: «Мы были так счастливы». Ее жизнь обращается к той большой и торжественной публике, которая знает, как великодушно восхищаться необычайным гением и как почитать всякую благородную добродетель.

ЭДВАРД ГИББОН

Мемуары

Автобиография Гиббона была опубликована в 1796 году, через два года после его смерти, его другом, лордом Шеффилдом, под названием «Разные произведения Эдварда Гиббона, эсквайра, с мемуарами его жизни и сочинений, составленными им самим». «Завершив свою историю, — говорит мистер Биррелл, — Гиббону оставалось сделать только одно, чтобы выполнить свой долг перед вселенной. Он написал великолепную историю Римской империи; оставалось написать историю историка. Это самое изученное исполнение, и его можно смело назвать совершенным. Это наша лучшая и самая известная автобиография». То, что написание было изученным, подтверждается тем фактом, что в почерке Гиббона осталось шесть различных набросков, и из всех них были выбраны и собраны опубликованные мемуары. Мемуары были кратко завершены лордом Шеффилдом. Бэджот описал книгу как «самое внушительное из домашних повествований». Поистине, Гиббону было невозможно отбросить свое достоинство, но сквозь каденционную формальность его стиля читатель может обнаружить счастливую откровенность, тщательную искренность, самодовольный темперамент и верность дружбе, которые рекомендуют человека так же верно, как и писателя. (См. также ИСТОРИЯ.)

I. — Рождение и образование

Я родился в Патни, в графстве Суррей, 27 апреля 1737 года, первым ребенком от брака Эдварда Гиббона, эсквайра, и Джейн Портен.

С самого рождения я пользовался правом первородства; но за мной последовали пять братьев и одна сестра, все из которых были вырваны из жизни в младенчестве. Настолько слабой была моя конституция, настолько ненадежной была моя жизнь, что при крещении каждого из моих братьев мой отец последовательно повторял мое христианское имя Эдвард, чтобы в случае ухода старшего сына это патронимическое имя могло быть по-прежнему увековечено в семье.

Чтобы сохранить и вырастить столь хрупкое существо, самого нежного усердия было едва достаточно, и внимание моей матери было несколько отвлечено исключительной страстью к мужу и светскими развлечениями; но материнские обязанности были восполнены моей тетей, миссис Кэтрин Портен, при имени которой я чувствую, как слеза благодарности катится по моей щеке.

После этого обучения дома я был передан в возрасте семи лет в руки мистера Джона Киркби, который около восемнадцати месяцев исполнял обязанности моего домашнего наставника, расширил мои знания арифметики и оставил у меня ясное впечатление об английских и латинских основах. На девятом году жизни, в светлый промежуток сравнительного здоровья, я был отправлен в школу примерно из семидесяти мальчиков в Кингстон-на-Темзе, и там, обычными методами дисциплины, ценой многих слез и некоторого количества крови, приобрел знание латинского синтаксиса. После номинального пребывания в Кингстоне почти два года я был окончательно отозван из-за смерти матери. Мой бедный отец был безутешен, и он отрекся от суеты Лондона и похоронил себя в деревенском уединении Беритона; но сколько я себя помню, дом моего деда по материнской линии, недалеко от моста Патни, предстает в свете моего настоящего и родного дома, и та превосходная женщина, миссис Кэтрин Портен, была истинной матерью моего ума, так же как и моего здоровья.

В то время мой отец был слишком легко доволен такими учителями, которых могли предоставить разные места моего проживания, и теперь можно было опасаться, что я останусь на всю жизнь неграмотным калекой; но когда я приближался к своему шестнадцатому году, природа проявила в мою пользу свои таинственные энергии: моя конституция укрепилась и зафиксировалась, и мои расстройства самым чудесным образом исчезли.

Без подготовки или промедления отец отвез меня в Оксфорд, и я был зачислен в университет в качестве джентльмена-пенсионера колледжа Магдалины, прежде чем мне исполнилось пятнадцать лет. Как часто я был терпимо свободен от опасности и боли, чтение, свободное беспорядочное чтение, было занятием и утешением моих одиноких часов, и мне было позволено, без контроля или совета, потакать блужданиям незрелого вкуса. Мой неразборчивый аппетит постепенно утих в историческом направлении; и я прибыл в Оксфорд с запасом эрудиции, который мог бы озадачить доктора, и степенью невежества, которой стыдился бы школьник.

Счастья мальчишеских лет я никогда не знал, и об этом времени я никогда не жалел. Университету Оксфорда я не обязан ничем. Я провел четырнадцать месяцев в колледже Магдалины, и они оказались четырнадцатью месяцами самыми праздными и бесполезными в моей жизни. Сумма моих улучшений там ограничена тремя или четырьмя латинскими пьесами. Можно было бы, по крайней мере, ожидать, что церковная школа должна прививать ортодоксальные принципы религии. Но наша почтенная мать умудрилась соединить противоположные крайности фанатизма и безразличия. Слепая активность праздности побудила меня продвигаться без доспехов в опасные лабиринты споров, и в возрасте шестнадцати лет я запутался в ошибках Римской церкви. Переводы двух знаменитых работ Боссюэ совершили мое обращение, и, конечно, я пал от благородной руки.

Едва я определился со своей новой религией, как решил объявить себя католиком, и 8 июня 1753 года торжественно отрекся от еретических заблуждений. Пространное полемическое послание, адресованное отцу, возвещало об этом шаге и оправдывало его. Мой отец не был ни фанатиком, ни философом, но его любовь заставляла его оплакивать потерю единственного сына, а здравый смысл был поражен моим отступничеством от веры моей страны. В первом порыве гнева он разгласил тайну, которую благоразумие могло бы скрыть, и двери колледжа Магдалины навсегда закрылись для моего возвращения.

II. Счастливое изгнание

Отцу необходимо было разработать новый план моего образования и исцелить мой духовный недуг. После долгих споров было решено на несколько лет отправить меня в Лозанну, в Швейцарию, под кров и присмотр г-на Павильяра, кальвинистского пастора. Внезапно оказавшись на чужбине, я обнаружил, что лишен возможности говорить и слышать, не в силах ни задать вопрос, ни ответить на него в обычном повседневном общении. Таким было мое первое знакомство с Лозанной, местом, где я провел почти пять лет с удовольствием и пользой.

Это уединение от английского общества принесло самые ощутимые плоды. Прежде чем меня отозвали домой, французский язык, на котором я начал думать спонтанно, стал для моего слуха, языка и пера привычнее английского. Моя неловкая застенчивость сменилась уверенностью; г-н Павильяр мягко направил меня от слепой и неразборчивой любви к чтению на путь истинного образования. Он не забывал, что его первоочередной задачей было вернуть меня из заблуждений папизма, и я готов отдать ему должное в своем обращении, хотя оно было достигнуто главным образом благодаря моим собственным размышлениям.

Именно тогда я пожалел о ранних годах, потраченных впустую из-за болезней, лени или просто праздного чтения, и решил восполнить этот пробел. Свое разнообразное чтение я теперь систематизировал, следуя наставлениям и примеру г-на Локка, в большой записной книжке — практике, которую, впрочем, я не стал бы настоятельно рекомендовать. Я сильно сомневаюсь, что польза от этого трудоемкого метода соразмерна с затратой времени, и должен согласиться с д-ром Джонсоном в том, что прочитанное дважды обычно запоминается лучше, чем то, что было выписано.

Я колеблюсь из опасения насмешек, когда подхожу к деликатной теме моей первой любви. Мне не нужно краснеть, вспоминая предмет моего выбора, и, хотя моя любовь не увенчалась успехом, я скорее горжусь тем, что когда-то был способен испытывать столь чистое и возвышенное чувство. Личная привлекательность мадемуазель Кюршо была дополнена добродетелями и талантами ее ума. Ее отец жил довольствуясь малым жалованьем и исполнением тягостных обязанностей в скромном звании пастора в Красси. В уединении глухой деревни он дал своей единственной дочери либеральное и даже ученое образование. Во время ее короткого визита в Лозанну остроумие, красота и эрудиция мадемуазель Кюршо были предметом всеобщего восхищения. Молва о таком чуде пробудила мое любопытство; я увидел ее и полюбил. В Красси и Лозанне я предавался мечтам о счастье, но по возвращении в Англию обнаружил, что отец и слышать не хочет об этом союзе. После мучительной борьбы я уступил. Я вздыхал как любовник, я повиновался как сын; моя рана была незаметно исцелена временем, разлукой и привычками новой жизни.

III. Возвращение в Англию и литературная деятельность

Весной 1758 года отец дал свое согласие на мое немедленное возвращение домой. Весь срок моего отсутствия в Англии составил четыре года, десять месяцев и пятнадцать дней. Единственным человеком в Англии, кого я жаждал увидеть, была моя тетя Портен, нежно опекавшая меня в ранние годы. Я приближался к отцу с некоторым трепетом и опасением, но он принял меня как мужчину и друга. Всякая скованность исчезла при первой же встрече, и в дальнейшем мы продолжали поддерживать отношения, основанные на непринужденной и равной вежливости.

Из следующих двух лет около девяти месяцев я провел в Лондоне, а остальное время — в деревне. Мое продвижение в английском обществе в целом зависело от моих собственных усилий, а усилия эти были вялыми и медленными. Но моя любовь к знаниям разгоралась и находила удовлетворение в доступе к книгам, и из скромного начала в кабинете отца я постепенно сформировал обширную и избранную библиотеку, ставшую фундаментом моих трудов и лучшим утешением моей жизни как дома, так и за границей. Здесь я могу позволить себе заметить, что никогда не покупал книгу из тщеславия и что каждый том, прежде чем попасть на полку, был либо прочитан, либо достаточно изучен.

Замысел моего первого труда, «Опыта об изучении литературы», был продиктован своего рода утонченным тщеславием — желанием оправдать и воспеть предмет моих любимых занятий. Я стремился доказать, что все способности ума могут быть упражняемы и проявлены через изучение античной литературы.

Отец наивно полагал, что доказательство литературных талантов может привлечь ко мне внимание публики. Труд был напечатан и опубликован под названием «Essai sur l'Etude de la Littérature». Неудивительно, что работа, стиль и настроения которой были столь чуждыми, имела больший успех за границей, чем на родине. Я был восхищен теплыми похвалами и лестными прогнозами в журналах Франции и Голландии. В Англии же ее встретили с холодным равнодушием, почти не читали и быстро забыли. Небольшой тираж расходился медленно.

IV. Военная служба и путешествия

Далее следует активный период, не имеющий ничего общего с остальными годами моей ученой и светской жизни. 12 июня 1759 года отец и я получили назначения майором и капитаном в Хэмпширский полк ополчения, и в течение двух с половиной лет были обречены на скитальческую жизнь военной службы. Моя главная заслуга перед ополчением состояла в том, что оно сделало меня англичанином и солдатом. На этой мирной службе я усвоил основы языка и тактики, что открыло новую область для изучения и наблюдений. Дисциплина и маневры современного батальона дали мне более ясное представление о фаланге и легионе; и капитан Хэмпширских гренадеров — читатель может улыбнуться — оказался не бесполезен для историка Римской империи.

Я задержался более чем на четыре года из-за своего опрометчивого вступления в ополчение. Я жадно ухватился за первые минуты свободы; и мое рвение было таково, что, как только отец дал согласие на заграничное путешествие, я прибыл в Париж всего через тридцать шесть часов после расформирования ополчения. Между моим трех с половиной месячным пребыванием в Париже и визитом в Италию я провел несколько месяцев в безмятежной простоте в Лозанне. Мои старые друзья обоего пола приветствовали мое добровольное возвращение — самое подлинное доказательство моей привязанности. Публичные библиотеки Лозанны и Женевы щедро снабжали меня книгами, с помощью которых я вооружился для своего итальянского путешествия. В этом туре я с удовольствием провел более года. Турин, Милан, Генуя, Парма, Модена и Флоренция были посещены, и здесь я впервые признал, у ног Венеры Медицейской, что резец может оспаривать первенство у кисти — истина в изобразительном искусстве, которую по эту сторону Альп невозможно ни почувствовать, ни понять.

Покинув Флоренцию, я проследовал через Пизу, Ливорно и Сиену в Рим. Мой характер не слишком восприимчив к восторженности; и восторженность, которую я не чувствую, я всегда презирал изображать. Но спустя двадцать пять лет я не могу ни забыть, ни выразить те сильные эмоции, которые волновали мой ум, когда я впервые приближался к Вечному городу и входил в него. После бессонной ночи я с гордым шагом ступал по руинам Форума; каждое памятное место, где стоял Ромул, или говорил Туллий, или пал Цезарь, представало перед моими глазами; и несколько дней упоения были потеряны — или прожиты, — прежде чем я смог перейти к спокойному и детальному наблюдению.

Именно в Риме, 15 октября 1764 года, когда я сидел в раздумьях среди руин Капитолия, а босоногие монахи пели вечерню в храме Юпитера, мне впервые пришла в голову мысль написать об упадке и падении города. Но мой первоначальный план ограничивался упадком города, а не империи; и хотя мои чтения и размышления начали склоняться к этой цели, прошло несколько лет и возникло немало отвлекающих обстоятельств, прежде чем я всерьез занялся исполнением этого трудоемкого труда.

V. История и политика

Пять с половиной лет между моим возвращением из путешествий и смертью отца — это часть моей жизни, которую я провел с наименьшим удовольствием и о которой вспоминаю с наименьшим удовлетворением. За пятнадцать лет между моим «Опытом об изучении литературы» и первым томом «Упадка и падения» моими единственными публикациями были критическая статья Уорбертона о Вергилии и несколько заметок в «Mémoires Littéraires de la Grande Bretagne». В ноябре 1770 года отец скончался на шестьдесят четвертом году жизни. Как только я отдал последние торжественные почести отцу и обрел благодаря времени и разуму сносное душевное спокойствие, я начал составлять план независимой жизни, наиболее подходящей моим обстоятельствам и склонностям. Я достиг первого из земных благ — независимости. Я стал абсолютным хозяином своего времени и действий; и как только я обосновался в своем доме и библиотеке, я приступил к написанию первого тома своей истории. Было предпринято много попыток, прежде чем я смог найти средний тон между скучной хроникой и риторической декламацией; трижды я переписывал первую главу, и дважды — вторую и третью, прежде чем остался относительно доволен результатом. На остальном пути я продвигался более ровным и легким шагом.

Благодаря дружбе с г-ном (ныне лордом) Элиотом, который был женат на моей двоюродной сестре, я был избран членом парламента от округа Лискерд. Я занял свое место в начале памятного спора между Великобританией и Америкой и поддерживал, многими искренними и безмолвными голосами, права, хотя, возможно, и не интересы, метрополии. После мимолетной, призрачной надежды благоразумие заставило меня смириться со скромной ролью молчаливого наблюдателя. Но я слушал нападки и защиту красноречия и разума; у меня была возможность вблизи рассмотреть характеры, взгляды и страсти первых людей эпохи. Восемь сессий, которые я просидел в парламенте, стали школой гражданской благоразумности — первой и самой важной добродетели историка.

Первый том моей истории, несколько задержанный новизной и шумом первой сессии, был готов к печати. В течение томительного ожидания публикации я не был ни окрылен амбициями славы, ни подавлен страхом презрения. Мое усердие и точность были засвидетельствованы моей собственной совестью. Я также льстил себя надеждой, что век просвещения и свободы воспримет без скандала исследование человеческих причин распространения христианства.

Я затрудняюсь описать успех работы, не выдав тщеславия автора. Первый тираж был раскуплен за несколько дней; второго и третьего изданий едва хватало на спрос. Моя книга лежала на каждом столе; и общий голос не был нарушен лаем ни одного нечестивого критика. Признаюсь откровенно, что я был поражен первым залпом церковной артиллерии; но вскоре обнаружил, что этот пустой шум был вреден лишь по намерению, и всякое чувство негодования давно улеглось.

Почти два года прошло между публикацией моего первого и началом работы над вторым томом. Второй и третий тома «Упадка и падения» незаметно поднялись в продажах и репутации до уровня первого. Название моей истории столь гибко, что конечную эпоху можно было определить по моему собственному выбору, и я долго колебался, стоит ли ограничиться тремя томами — «Падением Западной империи». Шум Лондона и посещение парламента стали тягостными, и, закончив четвертый том, за исключением последней главы, я искал уединения на берегах Леманского озера.

VI. Тихое завершение

Мое переселение из Лондона в Лозанну не могло пройти без прерывания хода моих исторических трудов, и целый год был потерян, прежде чем я смог возобновить нить регулярного и ежедневного усердия. В пятом и шестом томах революции империи и мира наиболее стремительны, разнообразны и поучительны. Лишь после многих замыслов и попыток я предпочел метод группировки картины по народам; и кажущееся пренебрежение хронологическим порядком, безусловно, компенсируется превосходством интереса и ясности. Я стремился к цели, и в последнюю зиму многие вечера были отняты у светских удовольствий Лозанны.

Я осмелился отметить момент зарождения; теперь я увековечу час своего окончательного освобождения. Это было в ночь на 27 июня 1787 года, между одиннадцатью и двенадцатью часами, когда я написал последние строки последней страницы в летнем домике в своем саду. Отложив перо, я несколько раз прошелся по крытой аллее акаций, откуда открывается вид на местность, озеро и горы. Воздух был умеренным, небо безмятежным, серебряный диск луны отражался в водах, и вся природа была безмолвна. Я не стану скрывать первых эмоций радости от обретения свободы и, возможно, утверждения моей славы. Но моя гордость была вскоре смирена, и трезвая меланхолия охватила мой ум при мысли о том, что я навсегда расстался с приятным спутником и что, какова бы ни была будущая судьба моей истории, жизнь историка должна быть короткой и ненадежной.

День публикации трех моих последних томов совпал с пятьдесят первой годовщиной моего рождения. Завершение моего труда было широко прочитано и оценено по-разному. В целом, история «Упадка и падения» пустила корни как на родине, так и за рубежом.

Когда я созерцаю обычный удел смертных, я должен признать, что вытянул счастливый билет в лотерее жизни. Я наделен веселым нравом. Любовь к учебе, страсть, которая черпает новую силу из наслаждения, наполняет каждый день, каждый час постоянным источником независимого и разумного удовольствия; и я не чувствую никакого упадка умственных способностей. Я испытываю отвращение к жеманству литераторов, жалующихся на то, что они променяли сущность на тень. Мой собственный опыт, по крайней мере, преподал мне совсем другой урок. Двадцать счастливых лет были одушевлены трудом над моей историей; и ее успех дал мне имя, ранг, положение в мире, на которые я в противном случае не имел бы права.

Настоящее — это мимолетный момент, прошлого больше нет; а наш взгляд в будущее темен и сомнителен. Я скоро войду в период, который был выбран суждением и опытом мудреца Фонтенеля как самый приятный в его долгой жизни. Я гораздо более склонен принять, чем оспаривать это утешительное учение. Я не стану предполагать преждевременного упадка ума или тела; но должен с неохотой заметить, что две причины — сокращение времени и угасание надежды — всегда будут окрашивать в более темные тона вечер жизни.