«Наставник для молодых джентльменов и леди»

16. Когда человек будет вот-вот готов покинуть сцену этого мира, сбросить свою смертность и сдать свои последние отчеты Богу; в какое печальное время его память послужит ему мало для чего другого, кроме как для того, чтобы ужаснуть его пугающим обзором его прошлой жизни и его прежних экстравагантностей, лишенных всякого удовольствия, но сохраняющих свою вину; что же тогда может обещать ему честный переход в другой мир или комфортное предстательство перед своим грозным Судьей, когда он будет там?

17. Ни все друзья и интересы, ни все богатства и почести под небесами не могут сказать за него ни слова, ни одного слова утешения ему в том состоянии; они могут, возможно, упрекать, но они не могут облегчить его.

18. Нет, в это безутешное время, когда суетный нрав будет более чем обычно склонен терзать и беспокоить его, а боли умирающего тела — мешать и приводить его в замешательство, и улаживание мирских дел — тревожить и смущать его; и, одним словом, все вещи сговариваются сделать его постель больного мучительной и неспокойной: ничто не может тогда противостоять всем этим руинам и вдохнуть жизнь посреди смерти, кроме чистой совести.

19. И свидетельство ее заставит утешения небес снизойти на его усталую голову, подобно освежающей росе или дождю на иссохшую землю. Она даст ему некоторые живые залоги и тайные предвкушения его приближающейся радости. Она прикажет его душе выйти из тела бесстрашно и поднять голову с уверенностью перед святыми и ангелами. Несомненно, утешение, которое она передает в это время, есть нечто большее, чем способности смертности, могучее и невыразимое, и не может быть понято, пока не придет время его почувствовать.

20. И теперь, кто не отказался бы от всех удовольствий, и мусора, и пустяков, которые склонны пленять сердце человека, и не последовал бы великим строгостям благочестия и аскетизму доброй жизни, чтобы приобрести себе такую совесть, которая в час смерти, когда вся дружба в мире скажет ему «прощай» и все творение повернется к нему спиной, отпустит душу и закроет его глаза с тем благословенным приговором: «Хорошо, ты, добрый и верный раб, войди в радость Господина твоего».

О довольстве.

SPECTATOR, No. 574.

1. Я был однажды вовлечен в беседу с розенкрейцером о великом секрете. Поскольку этот род людей (я имею в виду тех из них, кто не является профессиональными мошенниками) переполнен энтузиазмом и философией, было очень забавно слушать этого религиозного адепта, рассуждающего о своем мнимом открытии. Он говорил о секрете как о духе, который жил внутри изумруда и превращал все, что было рядом с ним, в высшее совершенство, на которое оно способно.

2. Он придает блеск, говорит он, солнцу и воду алмазу. Он облучает каждый металл и обогащает свинец всеми свойствами золота. Он возвышает дым в пламя, пламя в свет, а свет в славу. Он далее добавил, что единственный его луч рассеивает боль, и заботу, и меланхолию от человека, на которого он падает. Короче говоря, говорит он, его присутствие естественно превращает каждое место в своего рода рай.

3. После того как он продолжал некоторое время в этом непонятном жаргоне, я обнаружил, что он смешивает естественные и моральные идеи вместе в одной беседе и что его великий секрет — не что иное, как довольство.

4. Эта добродетель действительно производит, в некоторой мере, все те эффекты, которые алхимик обычно приписывает тому, что он называет философским камнем; и если она не приносит богатства, она делает то же самое, изгоняя желание его иметь. Если она не может устранить беспокойства, возникающие из ума, тела или состояния человека, она делает его спокойным под ними. Она действительно имеет доброе влияние на душу человека в отношении всего, к чему он относится. Она гасит всякий ропот, недовольство и неблагодарность по отношению к тому Существу, которое отвело ему его роль в этом мире. Она разрушает всякое чрезмерное честолюбие и всякую склонность к коррупции в отношении сообщества, в котором он помещен. Она придает сладость его беседе и постоянную безмятежность всем его мыслям.

5. Среди многих методов, которые можно было бы использовать для приобретения этой добродетели, я упомяну только два следующих: прежде всего, человек должен всегда учитывать, насколько более несчастным он мог бы быть, чем он есть на самом деле.

6. Прежде всего, человек должен всегда учитывать, насколько больше у него есть, чем ему нужно. Я удивительно доволен ответом, который Аристипп дал тому, кто соболезновал ему по поводу потери фермы: «Что ж», — сказал он, — «у меня все еще есть три фермы, а у тебя только одна; так что я должен скорее сокрушаться о тебе, чем ты обо мне». Напротив, глупые люди более склонны думать о том, что они потеряли, чем о том, чем они обладают; и устремлять свои глаза на тех, кто богаче их, скорее, чем на тех, кто находится в больших трудностях.

7. Все реальные удовольствия и удобства жизни лежат в узком кругу; но это нрав человечества — всегда смотреть вперед и тянуться к тому, кто опередил их в богатстве и чести. По этой причине, поскольку никого нельзя правильно назвать богатым, у кого нет больше, чем ему нужно; в любой из более культурных наций мало богатых людей, кроме как среди среднего класса, которые удерживают свои желания в пределах своих состояний и имеют больше богатства, чем знают, как насладиться.

8. Лица более высокого ранга живут в своего рода блестящей бедности; и постоянно нуждаются, потому что, вместо того чтобы довольствоваться твердыми удовольствиями жизни, они стремятся превзойти друг друга в тенях и видимостях. Люди здравого смысла во все времена наблюдали с большим весельем эту глупую игру, которая ведется над их головами, и, сокращая свои желания, наслаждаются всем тем тайным удовлетворением, которое другие всегда ищут.

9. Правда в том, что эта нелепая погоня за воображаемыми удовольствиями не может быть достаточно разоблачена, так как это великий источник тех зол, которые обычно губят нацию. Каким бы ни было состояние человека, он бедный человек, если не живет в его пределах, и естественно выставляет себя на продажу любому, кто может дать ему его цену.

10. Когда Питтаку, после смерти его брата, который оставил ему хорошее состояние, была предложена большая сумма денег королем Лидии, он поблагодарил его за доброту, но сказал ему, что у него уже вдвое больше, чем он знает, что делать. Короче говоря, довольство эквивалентно богатству, а роскошь — бедности; или, чтобы придать мысли более приятный оборот, «Довольство — это естественное богатство», — говорит Сократ; к чему я добавлю: «Роскошь — это искусственная бедность».

11. Поэтому я порекомендую к рассмотрению тем, кто всегда стремится к излишним и воображаемым наслаждениям и не хочет утруждать себя сокращением своих желаний, отличное изречение Биона-философа; а именно: «Ни у кого нет столько забот, как у того, кто стремится к наибольшему счастью».

12. Во-вторых, каждый должен подумать, насколько более несчастным он мог бы быть, чем он есть на самом деле. Первое соображение охватывало всех тех, кто достаточно обеспечен средствами, чтобы сделать себя спокойными; это касается тех, кто фактически находится под некоторым давлением или несчастьем.

13. Они могут получить большое облегчение от такого сравнения, которое несчастный человек может провести между собой и другими, или между несчастьями, которые он терпит, и большими несчастьями, которые могли бы с ним случиться.

14. Мне нравится история честного голландца, который, сломав ногу при падении с грот-мачты, сказал окружающим, что это великая милость, что это не его шея. К чему, раз уж я перешел к цитатам, позвольте мне добавить изречение старого философа, который, пригласив некоторых своих друзей пообедать с ним, был взбешен своей женой, которая вошла в комнату в ярости и опрокинула стол, стоявший перед ними; «У каждого», — говорит он, — «есть свое бедствие, и счастлив тот человек, у которого нет большего, чем это».

15. Мы находим пример того же рода в жизни доктора Хаммонда, написанной епископом Феллом. Поскольку этот добрый человек страдал от осложнения болезней, когда у него была подагра, он имел обыкновение благодарить Бога, что это не камни; а когда у него были камни, что у него не было обеих этих болезней одновременно.

16. Я не могу закончить это эссе, не заметив, что никогда не было никакой системы, кроме христианства, которая могла бы эффективно произвести в уме человека добродетель, о которой я до сих пор говорил. Чтобы сделать нас довольными нашим нынешним положением, многие из нынешних философов говорят нам, что наше недовольство вредит только нам самим, не будучи способным произвести изменение в наших обстоятельствах; другие — что любое зло, которое постигает нас, проистекает к нам по роковой необходимости, которой подчинены сами боги; в то время как другие очень серьезно говорят человеку, который несчастен, что необходимо, чтобы он был таковым, чтобы поддерживать гармонию вселенной, и что схема Провидения была бы нарушена и извращена, будь он иным.

17. Эти и подобные соображения скорее заставляют замолчать, чем удовлетворяют человека. Они могут показать ему, что его недовольство необоснованно; но отнюдь не достаточны, чтобы облегчить его. Они скорее дают отчаяние, чем утешение. Одним словом, человек мог бы ответить одному из этих утешителей, как Август своему другу, который советовал ему не скорбеть о смерти человека, которого он любил, потому что его горе не могло вернуть его обратно: «Именно по этой причине», — сказал император, — «я и скорблю».

18. Напротив, религия питает более нежное отношение к человеческой природе. Она предписывает очень несчастному человеку средства улучшения его положения; более того, она показывает ему, что перенесение своих невзгод так, как он должен это делать, естественно закончится их устранением: она делает его спокойным здесь, потому что может сделать его счастливым в будущем.

19. В целом, довольный ум — величайшее благословение, которым человек может наслаждаться в этом мире; и если в нынешней жизни его счастье проистекает из подавления его желаний, то в следующей оно возникнет из их удовлетворения.

Человеческие страдания по большей части воображаемы.

1. Это знаменитая мысль Сократа, что если бы все несчастья человечества были собраны в общий фонд, чтобы быть поровну распределенными среди всего рода, те, кто сейчас считает себя самыми несчастными, предпочли бы ту долю, которой они уже обладают, той, которая досталась бы им при таком разделе. Гораций пошел гораздо дальше в этой мысли; он говорит, что трудности или несчастья, под которыми мы находимся, более легки для нас, чем были бы таковые любого другого человека, если бы мы поменялись с ним условиями.

2. Когда я размышлял над этими двумя замечаниями, сидя в своем кресле, я незаметно заснул; когда, внезапно, мне показалось, что Юпитер провозгласил, чтобы каждый смертный принес свои горести и бедствия и сложил их вместе в кучу. Для этой цели была назначена большая равнина. Я занял свое место в центре ее и с большим удовольствием наблюдал, как весь человеческий род марширует один за другим и сбрасывает свои различные грузы, которые немедленно выросли в чудовищную гору, казалось, возвышавшуюся над облаками.

3. Была некая леди, тонкого воздушного облика, которая была очень активна в этой торжественности. Она несла увеличительное стекло в одной из своих рук и была одета в свободное струящееся платье, расшитое различными фигурами демонов и призраков, которые обнаруживали себя в тысяче химерических форм, когда ее одежды развевались на ветру; в ее взгляде было что-то дикое и рассеянное.

4. Ее имя — Фантазия. Она подводила каждого смертного к назначенному месту, после того как весьма услужливо помогала ему собрать его тюк и положить его на свои плечи. Мое сердце таяло внутри меня, видя, как мои собратья стонут под своими соответствующими бременями, и размышляя о том чудовищном объеме человеческих бедствий, которые лежали передо мной.

5. Были, однако, несколько человек, которые доставили мне большое развлечение по этому случаю. Я наблюдал одного, принесшего узел, очень тщательно скрытый под старым расшитым плащом, который, после того как он бросил его в кучу, я обнаружил бедностью. Другой, после большого пыхтения, сбросил свой багаж, который, при осмотре, я обнаружил своей женой.

6. Были множества влюбленных, обремененных очень причудливыми бременями, состоящими из стрел и пламени; но что было очень странно, хотя они вздыхали, как будто их сердца должны были разорваться под этими связками бедствий, они не могли убедить себя бросить их в кучу, когда подходили к ней; но, после нескольких слабых попыток, качали головами и уходили, такими же тяжело нагруженными, как и пришли.

7. Я видел множества старух, сбрасывающих свои морщины, и нескольких молодых, которые сбрасывали с себя смуглую кожу. Были очень большие кучи красных носов, больших губ и ржавых зубов. Правда в том, что я был удивлен, увидев, что большая часть горы состоит из телесных уродств. Наблюдая за одним, продвигающимся к куче с большим, чем обычно, грузом на спине, я обнаружил, при его близком приближении, что это был всего лишь естественный горб, от которого он избавился с великой радостью сердца среди этой коллекции человеческих страданий.

8. Были там также недуги всякого рода, хотя я не мог не заметить, что воображаемых было гораздо больше, чем настоящих. Один маленький сверток привлек мое внимание: это был целый букет болезней, свойственных человеческой природе, и находился он в руках у многих весьма достойных людей; назывался он «селезенка». Но больше всего меня удивило то, что во всей этой куче не оказалось ни одного порока или безумства; это меня весьма поразило, ибо я полагал, что каждый воспользуется случаем избавиться от своих страстей, предрассудков и слабостей.

9. Я обратил внимание, в частности, на одного весьма распутного малого, который, как я не сомневался, пришел обремененный своими преступлениями, но, заглянув в его узел, я обнаружил, что вместо того, чтобы избавиться от своей вины, он лишь отложил в сторону свою память. Вслед за ним шел другой никчемный негодяй, который выбросил свою скромность вместо невежества.

10. Когда весь род человеческий таким образом сбросил свое бремя, фантом, который был так занят по этому случаю, увидев, что я праздный зритель происходящего, приблизился ко мне. Я почувствовал беспокойство от ее присутствия, когда внезапно она поместила свое увеличительное стекло прямо перед моими глазами. Едва я увидел в нем свое лицо, как вздрогнул от его краткости, которая теперь предстала передо мной во всей своей неприглядности.

11. Чрезмерная ширина моих черт лица привела меня в большое недовольство собственным обликом, из-за чего я отбросил его от себя, словно маску. К счастью, один из стоявших рядом со мной как раз перед этим сбросил свое лицо, которое, надо признать, было для него слишком длинным. Оно, в самом деле, было вытянуто до постыдной длины; полагаю, один только подбородок был, мягко говоря, длиною с мое лицо целиком.

12. У нас обоих появилась возможность исправиться, и, поскольку все вклады были теперь собраны, каждый был волен обменять свое несчастье на несчастье другого человека. Но так как в продолжении моего видения возникло много новых обстоятельств, я буду развивать эту тему дальше, поскольку мораль, которую можно из нее извлечь, применима к людям всех сословий и положений в жизни.

13. Я показал своему читателю ту гору страданий, которая состояла из различных бедствий, терзающих умы людей. Я с невыразимым удовольствием наблюдал, как весь род человеческий таким образом избавился от своих печалей; хотя в то же время, когда мы стояли вокруг этой кучи и рассматривали различные материалы, из которых она состояла, едва ли нашелся хоть один смертный в этом огромном множестве, который не обнаружил бы то, что он считал радостями и благами жизни; и удивлялся, как их владельцы вообще могли рассматривать их как бремя и тяготы.

14. Пока мы очень внимательно рассматривали это смешение страданий, этот хаос бедствий, Юпитер издал второй указ, что теперь каждый волен обменять свое несчастье и вернуться в свое жилище с любым другим свертком, который будет ему передан.

15. После этого Фантазия снова принялась за дело и, с невероятной активностью распределяя всю кучу, рекомендовала каждому его особый пакет. Суету и неразбериху в это время невозможно было описать. Некоторые наблюдения, которые я сделал по этому случаю, я сообщу читателю. Почтенный седовласый старик, который сбросил свою колику и который, как я обнаружил, нуждался в наследнике своего состояния, схватил непокорного сына, брошенного в кучу его разгневанным отцом.

16. Непутевый юноша менее чем через четверть часа дернул старика за бороду и чуть не вышиб ему мозги; так что, встретив настоящего отца, который подошел к нему в приступе колик, он умолял его забрать сына обратно и вернуть ему его колику; но они оба были не в состоянии отступить от сделанного ими выбора.

17. Бедный каторжник, сбросивший свои цепи, взял взамен подагру, но при этом корчил такие гримасы, что легко можно было заметить, что он не особо выиграл от этой сделки. Было довольно забавно наблюдать за различными обменами: болезнь на бедность, голод на отсутствие аппетита, а заботу на боль.

18. Женский мир был очень занят обменом черт лица; одна выменивала прядь седых волос на карбункул, другая отдавала короткую талию за пару круглых плеч, а третья выторговывала плохое лицо за утраченную репутацию: но во всех этих случаях не было ни одной, которая не сочла бы новый изъян, как только он оказывался у нее, гораздо более неприятным, чем старый.

19. Я сделал то же самое наблюдение относительно любого другого несчастья или бедствия, которое каждый в собрании брал на себя вместо того, с чем расстался; будь то потому, что все беды, которые нас постигают, в некоторой мере соответствуют нашим силам, или потому, что любое зло становится более сносным, когда мы к нему привыкаем, я не стану определять.

20. Я не мог, хоть убей, не пожалеть бедного горбатого джентльмена, упомянутого в предыдущей статье, который ушел вполне статным человеком, но с камнем в мочевом пузыре; как и того светского джентльмена, который заключил с ним эту сделку и который ковылял через целое собрание дам, привыкших им восхищаться, с парой плеч, выглядывающих над головой.

21. Я не должен упустить свое собственное приключение. Мой друг с длинным лицом, едва приняв мое короткое лицо, принял в нем такой гротескный вид, что, глядя на него, я не мог удержаться от смеха над самим собой, до такой степени, что сам смутился от собственного лица. Бедный джентльмен был настолько чувствителен к насмешке, что я обнаружил, что он стыдится того, что сделал: с другой стороны, я обнаружил, что у меня самого нет особых причин торжествовать, ибо, когда я потянулся к своему лбу, я промахнулся и хлопнул пальцем по верхней губе.

22. К тому же, поскольку мой нос был чрезвычайно выдающимся, я нанес ему два или три неудачных удара, когда размахивал рукой около лица, целясь в другую его часть. Я видел рядом двух других джентльменов, которые оказались в таких же нелепых обстоятельствах: они совершили глупый обмен между парой толстых кривых ног и двумя длинными палками, у которых не было икр.

23. Один из них выглядел как человек, идущий на ходулях, и был настолько поднят в воздух над своим обычным ростом, что у него кружилась голова, в то время как другой выписывал такие неловкие круги, пытаясь идти, что едва знал, как двигаться вперед на своих новых опорах: заметив, что он приятный малый, я воткнул свою трость в землю и сказал ему, что готов поспорить на бутылку вина, что он не дойдет до нее по линии, которую я для него начертил, за четверть часа.

24. Куча была наконец распределена между двумя полами, которые представляли собой самое жалкое зрелище, бродя взад и вперед под тяжестью своего бремени. Вся равнина была наполнена ропотом и жалобами, стонами и сетованиями. Юпитер, наконец, сжалившись над бедными смертными, приказал им во второй раз сложить свои ноши, с намерением вернуть каждому его собственное.

25. Они с большим удовольствием освободились от них, после чего фантому, который привел их к таким грубым заблуждениям, было приказано исчезнуть. Вместо нее была послана богиня совсем другого облика; ее движения были уверенными и спокойными, а вид серьезным, но бодрым. Она время от времени устремляла глаза к небу и фиксировала их на Юпитере.

26. Ее звали Терпение. Едва она расположилась у горы скорби, как, что я счел весьма примечательным, вся куча уменьшилась до такой степени, что не казалась и третьей частью того, что была прежде. Впоследствии она вернула каждому человеку его собственное бедствие и, научив его, как нести его наиболее удобным образом, он довольный удалился, будучи весьма рад, что его не оставили на произвол судьбы в выборе того вида зла, которое выпало на его долю.

27. Помимо различных моральных уроков, которые можно извлечь из этого видения, я научился никогда не роптать на собственные несчастья и не завидовать счастью другого, поскольку невозможно человеку составить верное суждение о страданиях ближнего; по этой же причине я решил никогда не относиться слишком легкомысленно к чужим жалобам, но рассматривать печали моих собратьев с чувствами человечности и сострадания.

Жизнь добродетельная предпочтительнее жизни в удовольствиях, на примере выбора Геракла.

TATLER, No. 97.

1. Когда Геракл, говорит божественный Продик, был в той поре своей юности, в которой ему было естественно задуматься о том, какой жизненный путь ему следует избрать, он однажды удалился в пустыню, где тишина и уединение места весьма способствовали его размышлениям.

2. Размышляя о своем нынешнем положении и будучи весьма озадаченным тем, какой образ жизни ему выбрать, он увидел двух женщин более высокого, чем обычно, роста, приближающихся к нему. Одна из них имела очень благородный вид и грациозную осанку; ее красота была естественной и непринужденной; ее облик чист и безупречен; глаза опущены к земле с приятной сдержанностью; движения и поведение полны скромности; а одежда бела, как снег.

3. Другая отличалась большим здоровьем и румянцем на лице, которому она помогла искусственными белилами и румянами, и старалась казаться более грациозной, чем обычно, благодаря смеси аффектации во всех своих жестах. В ее взгляде была удивительная уверенность и самоуверенность, а в одежде — все разнообразие цветов, которые, как она считала, наиболее подходили для того, чтобы выгодно показать ее цвет лица. Она бросала взгляды на себя, затем поворачивала их на присутствующих, чтобы увидеть, нравятся ли они им, и часто смотрела на фигуру, которую она представляла в своей собственной тени.

4. Приблизившись к Гераклу, она опередила другую даму, которая шла вперед с размеренной и спокойной осанкой, и, подбежав к нему, обратилась к нему следующим образом:

5. Мой дорогой Геракл, говорит она, я вижу, что ты очень разрываешься в своих мыслях о том пути жизни, который тебе следует выбрать: будь моим другом и следуй за мной; я приведу тебя к обладанию удовольствием и вне досягаемости боли, и избавлю тебя от всего шума и беспокойства дел. Дела войны или мира не будут иметь власти потревожить тебя. Твоим единственным занятием будет делать свою жизнь легкой и услаждать каждое чувство соответствующими удовольствиями. Роскошные столы, ложа из роз, облака благовоний, концерты музыки, толпы красавиц — все готово, чтобы принять тебя. Пойдем со мной в этот край наслаждений, в этот мир удовольствий, и простись навсегда с заботой, болью и делами.

6. Геракл, услышав, как дама говорит таким образом, пожелал узнать ее имя; на что она ответила: мои друзья и те, кто хорошо со мной знаком, называют меня Счастьем; но мои враги и те, кто хочет повредить моей репутации, дали мне имя Удовольствие.

7. К этому времени подошла другая дама, которая обратилась к юному герою совсем иначе.

Геракл, говорит она, я предлагаю себя тебе, потому что знаю, что ты происходишь от богов, и доказываешь это происхождение своей любовью к добродетели и прилежанием в занятиях, подобающих твоему возрасту. Это дает мне надежду, что ты завоюешь и для себя, и для меня бессмертную славу. Но прежде чем я приглашу тебя в свое общество и дружбу, я буду откровенна и искренна с тобой и должна заявить как непреложную истину, что нет ничего по-настоящему ценного, что можно было бы приобрести без усилий и труда.

8. Боги установили цену на каждое истинное и благородное удовольствие. Если ты хочешь заслужить благосклонность Божества, ты должен потрудиться почитать его; если дружбу добрых людей, ты должен стремиться угодить им; если хочешь быть почитаемым своей страной, ты должен заботиться о том, чтобы служить ей. Короче говоря, если ты хочешь быть выдающимся в войне или мире, ты должен овладеть всеми качествами, которые могут сделать тебя таковым. Это единственные условия, на которых я могу предложить счастье. Богиня удовольствия здесь прервала ее речь:

9. Ты видишь, сказала она, Геракл, по ее собственному признанию, путь к ее удовольствию долог и труден, тогда как тот, который предлагаю я, короток и легок. Увы! сказала другая дама, чье лицо пылало страстью, состоящей из презрения и жалости, что это за удовольствия, которые ты предлагаешь? Есть до того, как проголодаешься, пить до того, как почувствуешь жажду, спать до того, как устанешь, удовлетворять аппетиты до того, как они возникнут, и пробуждать такие аппетиты, которые природа никогда не закладывала.

10. Ты никогда не слышала самой нежной музыки, каковой является похвала самому себе; и не видела самого прекрасного объекта, каковой является работа собственных рук. Твои почитатели проводят свою юность в мечтах об ошибочных удовольствиях, в то время как они копят страдания, мучения и раскаяние для старости.

11. Что касается меня, то я друг Богов и добрых людей, приятный спутник ремесленника, домашний хранитель отцов семейств, покровитель и защитник слуг, и соратник во всех истинных и великодушных дружеских отношениях. Пиры моих почитателей никогда не бывают дорогостоящими, но всегда восхитительны; ибо никто не ест и не пьет на них, если его не пригласили голод и жажда. Их сон крепок, а пробуждение бодро.

12. Мои юноши имеют удовольствие слышать, как их хвалят те, кто в летах, а те, кто в летах, — быть почитаемыми теми, кто молод. Одним словом, мои последователи пользуются благосклонностью богов, любимы своими знакомыми, уважаемы своей страной и после завершения своих трудов почитаемы потомками.

13. Мы знаем из жизни этого достопамятного героя, кому из этих двух дам он отдал свое сердце; и я верю, что каждый, кто это прочтет, воздаст ему должное, одобрив его выбор.

14. Я очень восхищаюсь речами этих дам, поскольку они содержат в себе главные аргументы в пользу жизни добродетельной или жизни в удовольствиях, которые могли прийти в голову язычнику: но я особенно доволен теми различными образами, которые он придает двум богиням. Наши современные авторы изображали удовольствие или порок с привлекательным лицом, но заканчивающимся змеями и чудовищами: здесь она предстает во всех чарах красоты, хотя все они ложные и заимствованные; и тем самым составляют видение, совершенно естественное и приятное.

15. Я перевел эту аллегорию для пользы молодежи в целом; и особенно тех, кто все еще находится в плачевном состоянии небытия, и кого я самым искренним образом умоляю прийти в мир. Пусть мои зародыши проявят малейшую склонность к какой-либо одной добродетели, и я позволю считать это борьбой за рождение.

16. Я не ожидаю от них, что, подобно герою из предыдущей истории, они будут ходить, как только родятся, с дубиной в руках и львиной шкурой на плечах, чтобы искоренять чудовищ и уничтожать тиранов; но, как сказал величайший автор всей древности по этому самому случаю, хотя человек и не обладает способностями отличиться в самых блестящих чертах великого характера, он, безусловно, обладает способностью быть справедливым, верным, скромным и умеренным.

Добродетель вознаграждена; История Аманды.

SPECTATOR, No. 375.

1. У меня не раз был повод упомянуть благородное изречение философа Сенеки о том, что добродетельный человек, борющийся с несчастьями и возвышающийся над ними, — это зрелище, на которое сами боги могут смотреть с удовольствием. Поэтому я представлю своим читателям сцену такого рода бедствия в частной жизни для размышления в этот день.

2. Выдающийся гражданин, который жил в достатке и почете, из-за череды случайностей и неизбежной запутанности в своих делах был низведен до бедственного положения. Безупречной бедности обычно сопутствует скромность, которая заставила его скорее предпочесть привести свой образ жизни в соответствие с нынешними обстоятельствами, чем просить друзей о помощи, чтобы поддерживать видимость состояния, когда его суть была утрачена.

3. Его жена, женщина рассудительная и добродетельная, вела себя в этом случае с необычайным достоинством и никогда не казалась в его глазах такой милой, как сейчас. Вместо того чтобы упрекать его огромным состоянием, которое она принесла, или многими выгодными предложениями, от которых она отказалась ради него, она удвоила все проявления своей привязанности, в то время как ее муж постоянно изливал ей свое сердце с жалобами на то, что он погубил лучшую женщину в мире.

4. Он иногда приходил домой в то время, когда она его не ждала, и заставал ее в слезах, которые она старалась скрыть, и всегда надевала маску бодрости, чтобы встретить его. Чтобы сократить расходы, их старшая дочь (которую я назову Амандой) была отправлена в деревню, в дом честного фермера, который был женат на служанке из их семьи: эта молодая женщина предчувствовала приближающуюся гибель и тайно договорилась с другом по соседству, чтобы тот время от времени сообщал ей о том, что происходит в делах ее отца.

5. Аманда была в расцвете своей юности и красоты, когда помещик, который часто заглядывал в дом фермера, занимаясь сельскими забавами, страстно влюбился в нее. Он был человеком большой щедрости, но из-за небрежного воспитания приобрел сердечное отвращение к браку. Поэтому он вынашивал замысел против добродетели Аманды, который в настоящее время счел нужным держать в тайне. Невинное создание, которое никогда не подозревало о его намерениях, была довольна его особой; и, заметив его растущую страсть к ней, надеялась, что благодаря столь выгодному союзу она вскоре сможет поддерживать своих обедневших родственников.

6. Однажды, когда он зашел навестить ее, он застал ее в слезах над письмом, которое она только что получила от своего друга, где сообщалось, что ее отец был недавно лишен всего по описи имущества. Любовник, который с некоторым трудом выяснил причину ее горя, воспользовался этим случаем, чтобы сделать ей предложение. Невозможно выразить замешательство Аманды, когда она обнаружила, что его притязания не были честными.

7. Она была теперь лишена всякой надежды и не имела сил говорить; но, бросившись от него в крайнем смятении, заперлась в своей комнате. Он немедленно отправил гонца к ее отцу со следующим письмом.

СУДАРЬ,

«Я слышал о вашем несчастье и предложил вашей дочери, если она будет жить со мной, назначить ей четыреста фунтов в год и выплатить сумму, из-за которой вы сейчас находитесь в затруднительном положении. Я буду настолько откровенен, что скажу вам: я не намерен вступать в брак; но если вы мудры, вы воспользуетесь своим авторитетом, чтобы она не была слишком привередлива, когда у нее есть возможность послужить вам и вашей семье и сделать себя счастливой.

'I am, &c.'

9. Это письмо попало в руки матери Аманды: она открыла и прочла его с большим удивлением и беспокойством. Она не сочла нужным объясняться с гонцом; но, попросив его зайти на следующее утро, она написала своей дочери следующее:

Дорогая Дитя,

«Твой отец и я только что получили письмо от джентльмена, который претендует на любовь к тебе, с предложением, которое оскорбляет наши несчастья и низвергло бы нас в еще большую степень нищеты, чем все, что нас постигло. Как мог этот варвар подумать, что нежнейшие из родителей будут искушены удовлетворить свои нужды, отдав лучшую из детей на позор и гибель! Это подлый и жестокий обман — делать такое предложение в то время, когда он думает, что наши нужды должны принудить нас ко всему; но мы не будем есть хлеб позора; и поэтому мы приказываем тебе не думать о нас, но избегать ловушки, которая расставлена для твоей добродетели. Остерегайся жалеть нас: все не так плохо, как тебе, возможно, говорили. Все еще будет хорошо, и я напишу своему ребенку лучшие новости.

«Меня прервали. Я не знаю, что побудило меня сказать, что дела поправятся. Когда я продолжала, я вздрогнула от стука в дверь, и нам принесли неожиданное погашение долга, который давно числился за нами. О! Я теперь расскажу тебе все. Вот уже несколько дней я живу почти без поддержки, передав те немногие деньги, которые могла собрать, твоему бедному отцу. Ты будешь плакать, думая, где он, но будь уверена, что он скоро будет на свободе. То жестокое письмо разбило бы ему сердце, но я скрыла его от него. У меня сейчас нет никого, кроме маленькой Фанни, которая следит за моим лицом, пока я пишу, и плачет по сестре; она говорит, что уверена, что ты нездорова, обнаружив, что мое нынешнее беспокойство связано с тобой. Но не думай, что я повторяю свои печали, чтобы огорчить тебя. Нет, это чтобы умолять тебя не делать их невыносимыми, добавляя то, что было бы хуже всего. Давай бодро переносить невзгоды, которые мы не сами на себя накликали, и помнить, что есть Сила, которая может избавить нас от них лучше, чем ценой твоей невинности. Небо храни мое дорогое дитя.

'Thy affectionate mother—.'

11. Гонец, несмотря на то, что обещал доставить это письмо Аманде, сначала отнес его своему хозяину, который, как он полагал, будет рад возможности вручить его ей лично. Его хозяин нетерпеливо желал узнать об успехе своего предложения и поэтому тайно вскрыл письмо, чтобы увидеть содержание.

12. Он был немало тронут столь правдивой картиной добродетели в беде: но в то же время был бесконечно удивлен, обнаружив, что его предложения отвергнуты. Однако он решил не скрывать письмо, а тщательно запечатал его снова и отнес Аманде. Все его попытки увидеть ее были тщетны, пока она не убедилась, что он принес письмо от ее матери. Он не хотел расставаться с ним, кроме как при условии, что она прочтет его, не выходя из комнаты.

13. Пока она читала его, он пристально смотрел на ее лицо; ее беспокойство придало новую мягкость ее красоте, и когда она разразилась слезами, он больше не мог воздерживаться от того, чтобы разделить ее печаль и сказать ей, что он тоже читал письмо и решил искупить вину за то, что стал его причиной. Мой читатель не будет недоволен, увидев второе послание, которое он теперь написал матери Аманды.

СУДАРЫНЯ,

«Я полон стыда и никогда не прощу себе, если не получу вашего прощения за то, что недавно написал. Я был далек от намерения добавлять неприятностей страждущим; и ничто, кроме того, что я был незнаком с вами, не могло бы вовлечь меня в ошибку, за которую, если буду жив, я постараюсь загладить свою вину как сын. Вы не можете быть несчастны, пока Аманда ваша дочь: и не будете, если что-либо в силах предотвратить это, что находится во власти,

MADAM,

Your obedient humble servant—.'

14. Это письмо он отправил со своим управляющим, а вскоре после этого сам отправился в город, чтобы завершить благородный поступок, на который теперь решился. Благодаря его дружбе и помощи отец Аманды быстро смог поправить свои запутанные дела. В заключение он женился на Аманде и получил двойное удовлетворение: восстановил достойную семью в прежнем процветании и сделал себя счастливым, породнившись с их добродетелями.

История Абдаллы и Бальсоры.

GUARDIAN, No. 167.

1. Следующая история недавно переведена с арабской рукописи, которая, как мне кажется, имеет очень характерный оборот восточной сказки: и так как она никогда раньше не печаталась, я не сомневаюсь, что она будет высоко оценена моим читателем.

2. Имя Хелима до сих пор знаменито во всех восточных частях света. Его называют среди персов даже по сей день Хелимом Великим врачом. Он был знаком со всеми силами простых средств, понимал все влияние звезд и знал тайны, которые были выгравированы на печати Соломона, сына Давида. Хелим был также губернатором черного дворца и главным врачом Алнарешина, великого царя Персии.

3. Алнарешин был самым страшным тираном, который когда-либо правил в этой стране. Он был пугливого, подозрительного и жестокого нрава, предав смерти из-за самых пустяковых ревностей и домыслов тридцать пять своих цариц и более двадцати сыновей, которых он подозревал в заговоре против своей жизни. Наконец, устав от совершения стольких жестокостей в своей собственной семье и опасаясь, что весь род Халифов может быть полностью утрачен, он однажды послал за Хелимом и заговорил с ним таким образом.

4. «Хелим», — сказал он, — «я давно восхищаюсь твоей великой мудростью и уединенным образом жизни. Я покажу тебе теперь полное доверие, которое я питаю к тебе. У меня осталось только два сына, которые еще младенцы. Мой замысел в том, чтобы ты взял их к себе домой и воспитал как своих собственных. Обучай их смиренным, неамбициозным занятиям знаниями. Таким образом род Халифов будет сохранен, а мои дети унаследуют после меня, не стремясь к моему трону, пока я еще жив».

5. Слова моего господина царя будут исполнены, сказал Хелим. После чего он поклонился и вышел из присутствия царя. Затем он принял детей в свой дом и с того времени воспитывал их вместе с собой в изучении знаний и добродетели. Юные принцы любили и уважали Хелима как своего отца и сделали такие успехи под его руководством, что к двадцати одному году были обучены всей науке Востока.

6. Имя старшего было Ибрагим, а младшего — Абдалла. Они жили вместе в такой совершенной дружбе, что до сих пор о близких друзьях говорят, что они живут вместе, как Ибрагим и Абдалла. У Хелима был единственный ребенок, девочка с прекрасной душой и красивой внешностью. Ее отец не упустил ничего в ее воспитании, что могло бы сделать ее самой образованной женщиной своего века.

7. Поскольку юные принцы были в некотором роде исключены из остального мира, они часто беседовали с этой прекрасной девой, которая была воспитана своим отцом в том же курсе знаний и добродетели.

8. Абдалла, чей ум был более мягкого склада, чем у его брата, постепенно стал настолько очарован ее беседой, что не думал, что живет, когда не был в компании своей любимой Бальсоры, ибо таково было имя девы. Слава о ее красоте была так велика, что в конце концов дошла до ушей царя, который, притворяясь, что навещает юных принцев, своих сыновей, потребовал от Хелима показать ему Бальсору, его прекрасную дочь.

9. Царь был настолько воспламенен ее красотой и поведением, что на следующее утро послал за Хелимом и сказал ему, что теперь намерен вознаградить его за все его верные службы; и что для этого он намерен сделать его дочь царицей Персии.

10. Хелим, который очень хорошо знал судьбу всех тех несчастных женщин, которые были таким образом возвышены, и не мог не быть посвящен в тайную любовь, которую Абдалла питал к его дочери; «Далеко ли», — говорит он, — «от царя Персии осквернить кровь Халифов и соединиться браком с дочерью своего врача».

11. Царь, однако, был настолько нетерпелив в отношении такой невесты, что, не слушая никаких оправданий, немедленно приказал привести Бальсору в свое присутствие, оставив отца при себе, чтобы дать ей понять, какую честь он задумал. Бальсора, которая была слишком скромна и смиренна, чтобы думать, что ее красота произвела такое впечатление на царя, была через несколько мгновений приведена в его присутствие, как он и приказал.

12. Она предстала в глазах царя как одна из дев рая. Но услышав о чести, которую он ей предназначал, она упала в обморок и без чувств у его ног. Хелим заплакал и, приведя ее в чувство после транса, в который она впала, объяснил царю, что столь неожиданная честь слишком велика, чтобы быть сообщенной ей сразу; но что, если ему угодно, он сам подготовит ее к этому. Царь велел ему забрать ее и отпустил его.

13. Бальсора была доставлена обратно в дом своего отца, где мысли об Абдалле возобновляли ее страдания каждое мгновение; до такой степени, что в конце концов она впала в сильную лихорадку. Царь был проинформирован о ее состоянии теми, кто ее видел. Хелим, не найдя другого способа избавить ее от трудностей, в которых она оказалась, после того как успокоил ее ум и посвятил в свои намерения, дал ей определенное зелье, которое, как он знал, погрузит ее в сон на много часов; а впоследствии, со всей кажущейся скорбью безутешного отца, сообщил царю, что она умерла.

14. Царь, который никогда не позволял никаким чувствам человечности слишком близко подходить к своему сердцу, не особо беспокоился по этому поводу; однако, ради своей собственной репутации, он сказал отцу, что, поскольку во всей империи было известно, что Бальсора умерла в то время, когда он предназначал ее в невесты, он намерен, чтобы ее почитали как таковую после смерти, чтобы ее тело было положено в черном дворце, среди тел его умерших цариц.

15. Тем временем Абдалла, который слышал о замысле царя, был не менее опечален, чем его любимая Бальсора. Что касается различных обстоятельств его страданий, а также того, как царь был проинформирован о неизлечимой болезни, в которую он впал, то они подробно изложены в истории Хелима.

16. Достаточно будет сообщить читателю, что Хелим через несколько дней после предполагаемой смерти своей дочери дал принцу зелье того же свойства, которым он усыпил Бальсору.

17. У персов принято тайно перевозить тела всех членов королевской семьи вскоре после их смерти в черный дворец; который является хранилищем всех, кто происходит от Халифов или каким-либо образом связан с ними. Главный врач всегда является губернатором черного дворца; в его обязанности входит бальзамирование и сохранение святого семейства после их смерти, а также забота о них, пока они еще живы.

18. Черный дворец так называется из-за цвета здания, которое целиком из тончайшего полированного черного мрамора. В нем всегда горят пять тысяч вечных ламп. У него также сто складных дверей из черного дерева, каждая из которых охраняется днем и ночью сотней негров, которые должны следить за тем, чтобы никто не входил, кроме губернатора.

19. Хелим, перевезя тело своей дочери в это хранилище и в назначенное время выведя ее из сна, в который она впала, позаботился некоторое время спустя принести тело Абдаллы в то же место. Бальсора наблюдала за ним до тех пор, пока принятая им доза не потеряла свое действие. Абдалла не был посвящен в замысел Хелима, когда тот дал ему это сонное зелье.

20. Невозможно описать удивление, радость, восторг, в которых он пребывал при первом пробуждении. Он вообразил себя в уединении блаженных и что дух его дорогой Бальсоры, которая, как он думал, только что ушла перед ним, была первой, кто пришел поздравить его с прибытием. Она вскоре сообщила ему о месте, в котором он находится, которое, несмотря на все свои ужасы, казалось ему более приятным, чем беседка Магомета, в компании его Бальсоры.

21. Хелим, который, как предполагалось, был занят бальзамированием тел, посещал это место очень часто. Его величайшим затруднением было то, как вывести любовников оттуда, поскольку ворота охранялись таким образом, как я уже рассказывал. Это соображение немало беспокоило двух погребенных любовников.

22. Наконец Хелим вспомнил, что первый день полнолуния месяца Тизпа был уже близок. Теперь это принятое предание среди персов, что души тех из королевской семьи, кто находится в состоянии блаженства, в первое полнолуние после их кончины проходят через восточные ворота черного дворца, которые поэтому называются Вратами Рая, чтобы совершить свой полет в это счастливое место.

23. Хелим, подготовившись должным образом к этой ночи, одел каждого из любовников в мантию из лазурного шелка, сотканную на тончайших станках Персии, с длинным шлейфом из льна, белее снега, который струился по земле позади них. На голову Абдаллы он водрузил венок из зеленейшего мирта, а на голову Бальсоры — гирлянду из свежайших роз. Их одежды были надушены богатейшими благовониями Аравии.

24. Подготовив таким образом все, полная луна не успела взойти и засиять во всем своем блеске, как он тайно открыл Врата Рая и закрыл их таким же образом, как только они прошли через них.

25. Отряд негров, которые были расставлены на небольшом расстоянии от ворот, увидев двух таких прекрасных призраков, которые выгодно показали себя в свете полной луны, и будучи очарованы ароматом, исходившим от их одежд, немедленно заключили, что это призраки двух недавно скончавшихся особ.

26. Они пали ниц, когда те проходили мимо них, и оставались простертыми на земле до тех пор, пока те не скрылись из виду. На следующий день они сообщили о том, что видели, но это было воспринято самим царем и большинством других как дань уважения, которая обычно воздавалась любому из умерших членов его семьи.

27. Хелим разместил двух своих мулов примерно в миле от черного храма, на месте, о котором они договорились для встречи. Здесь он встретил их и проводил в один из своих домов, который был расположен на горе Хакан.

28. Воздух этой горы был настолько целебным, что Хелим ранее перевез туда царя, чтобы вылечить его от долгого приступа болезни, что удалось настолько хорошо, что царь подарил ему всю гору с прекрасным домом и садом, которые были на ее вершине.

29. В этом уединении жили Абдалла и Бальсора. Они оба были настолько полны всякого рода знаний и охвачены столь постоянной и взаимной страстью друг к другу, что их уединение никогда не тяготило их.

30. Абдалла посвятил себя тем искусствам, которые соответствовали его образу жизни и расположению места; до такой степени, что за несколько лет он превратил всю гору в своего рода сад и покрыл каждую ее часть плантациями или пятнами цветов.

Хелим был слишком хорошим отцом, чтобы позволить ему нуждаться в чем-либо, что могло бы сделать его уединение приятным.

31. Примерно через десять лет после их пребывания в этом месте старый царь умер, и ему наследовал его сын Ибрагим, который после предполагаемой смерти своего брата был вызван ко двору и принят там как наследник Персидской империи. Хотя он несколько лет был безутешен из-за смерти своего брата, Хелим не осмелился доверить ему тайну, которая, как он знал, имела бы фатальные последствия, если бы она каким-либо образом стала известна старому царю.

32. Ибрагим не успел взойти на трон, как Хелим стал искать подходящую возможность сделать ему открытие, которое, как он знал, будет очень приятно столь добродушному и великодушному принцу. Случилось так, что прежде чем Хелим нашел такую возможность, как желал, новый царь Ибрагим, отделившись от своей свиты во время охоты и почти падая в обморок от жары и жажды, увидел себя у подножия горы Хакан. Он немедленно поднялся на холм и, подойдя к дому Хелима, потребовал освежающих напитков.

33. Хелим очень удачно оказался там в то время; и после того, как поставил перед царем лучшие вина и фрукты, обнаружив, что тот удивительно доволен столь своевременным угощением, сказал ему, что лучшая часть его развлечения еще впереди. После чего он открыл ему всю историю того, что произошло. Царь был одновременно поражен и восхищен столь странным рассказом, и, увидев своего брата, входящего в комнату с Бальсорой за руку, он соскочил с дивана, на котором сидел, и воскликнул: «Это он! это мой Абдалла!» Сказав это, он бросился ему на шею и заплакал.

34. Вся компания некоторое время оставалась в молчании, проливая слезы радости. Царь, наконец, любезно упрекнув Хелима за то, что тот так долго лишал его такого брата, обнял Бальсору с величайшей нежностью и сказал ей, что теперь она действительно будет царицей, ибо он немедленно сделает своего брата царем всех завоеванных народов по ту сторону Тигра.

35. Он легко обнаружил в глазах наших двух любовников, что вместо того, чтобы быть в восторге от предложения, они предпочитали свое нынешнее уединение империи. Поэтому по их просьбе он изменил свои намерения и подарил им всю открытую местность, насколько они могли видеть с вершины горы Хакан.

36. Абдалла, продолжая расширять свои прежние улучшения, украсил весь этот вид рощами и фонтанами, садами и местами для отдыха, пока он не стал самым восхитительным участком земли в империи, и поэтому называется садом Персии.

37. Этот Халиф, Ибрагим, после долгого и счастливого правления умер бездетным, и ему наследовал Абдалла, сын Абдаллы и Бальсоры. Это был тот самый царь Абдалла, который впоследствии закрепил императорскую резиденцию на горе Хакан, которая продолжает оставаться по сей день любимым дворцом Персидской империи.

О безрассудстве и трусости.

RAMBLER, No. 25.

1. Есть некоторые пороки и ошибки, которые, хотя часто и фатальны для тех, в ком они обнаруживаются, все же, по всеобщему согласию человечества, считаются заслуживающими некоторой степени уважения или, по крайней мере, освобождены от презрительного позора и осуждаются строжайшими моралистами скорее с жалостью, чем с отвращением.

2. Постоянный и неизменный пример этой всеобщей предвзятости можно найти в различном отношении, которое всегда проявлялось к безрассудству и трусости; двум порокам, которые, хотя их можно считать одинаково далекими от средней точки, где находится истинная стойкость, и которые могут одинаково вредить любым общественным или частным интересам, тем не менее, первый никогда не упоминается без некоторого рода почтения, а второй всегда рассматривается как тема неограниченного и распущенного порицания, на которую может быть законно направлена вся ярость упреков.

3. Такое же различие проводится общим голосованием между расточительностью и скупостью, и, возможно, между многими другими противоположными пороками; и, поскольку я нашел причины придавать большое значение голосу народа в тех случаях, когда знание было навязано им опытом, без долгих дедукций или глубоких исследований, я склонен полагать, что это распределение уважения не лишено некоторого согласия с природой вещей; и что в недостатках, которые таким образом наделены чрезвычайными привилегиями, обычно есть некоторые скрытые принципы достоинства, некоторые возможности будущей добродетели, которые могут постепенно вырваться из препятствий и со временем и при возможности быть приведены в действие.

4. Можно принять за аксиому, что легче убрать излишества, чем восполнить недостатки; и поэтому тот, кто виновен, потому что перешел среднюю точку добродетели, всегда считается более справедливым объектом надежды, чем тот, кто терпит неудачу, не доходя до нее. У одного есть все, что требует совершенство, и даже больше, но излишество легко может быть урезано; другому не хватает качеств, необходимых для совершенства, и кто может сказать, как он их обретет?

5. Мы уверены, что лошадь можно научить идти в ногу со своими товарищами, чья вина в том, что она отстает от них. Мы знаем, что несколько ударов топора могут срубить кедр; но какие искусства возделывания могут поднять кустарник?

6. Ходить с осмотрительностью и твердостью по правильному пути, на равном расстоянии между крайностями ошибки, должно быть постоянным стремлением каждого разумного существа; и я не могу считать тех учителей моральной мудрости, которые всегда распространяются о трудности наших обязанностей и предоставляют скорее оправдания для порока, чем стимулы к добродетели, достойными большого уважения как благодетели человечества.

7. Но, поскольку с большинством это случается часто, а со всеми иногда, что будет отклонение в ту или иную сторону, мы должны всегда проявлять бдительность с наибольшим вниманием к тому врагу, от которого исходит наибольшая опасность, и отклоняться, если уж мы должны отклониться, в те стороны, откуда мы можем быстро и легко вернуться.

8. Среди прочих противоположных качеств ума, которые могут стать опасными, пусть и в разной степени, мне часто приходилось размышлять о противоположном воздействии самонадеянности и уныния; о непоколебимой уверенности, сулящей победу без борьбы, и о бездушной трусости, которая отступает перед мыслью о великих начинаниях, смешивает трудность с невозможностью и считает любое продвижение к новому достижению безвозвратно запретным.

9. Самонадеянность легко исправить. Каждый опыт научит осторожности, а неудачи ежечасно будут показывать, что попытки не всегда вознаграждаются успехом. Самый опрометчивый пыл со временем усвоит необходимость методической постепенности и подготовительных мер; а самая дерзкая уверенность убедится, что ни заслуги, ни способности не могут повелевать событиями.

10. Преимущество пылкости и деятельности в том, что они всегда стремятся к собственному исправлению; ибо они побуждают нас проверить, насколько обоснованы наши ожидания, и, следовательно, обнаруживают обманы, к которым они склонны приводить. Но робость — это болезнь ума, более упорная и губительная; ибо человек, однажды убедившийся в непреодолимости какого-либо препятствия, придает ему, по отношению к самому себе, ту силу и вес, которых у него прежде не было.

11. Он едва ли может бороться с энергией и упорством, когда у него нет надежды на победу; а поскольку он никогда не испытает своих сил, то никогда не сможет обнаружить необоснованность своих страхов.

12. У людей, преданных литературе, часто встречается своего рода интеллектуальная трусость, которую всякий, кто много с ними общается, может часто наблюдать как подавляющую живость предприимчивости и, как следствие, замедляющую развитие науки.

13. Они приписали каждому виду знаний некий химерический характер ужаса и запрета, который передают, не особо задумываясь, друг другу; они сначала пугают себя, а затем распространяют панику среди своих учеников и знакомых.

14. Одно учение несовместимо с живым воображением, другое — с твердым суждением; одно неуместно в ранние годы жизни, другое требует так много времени, что за него не стоит браться в зрелом возрасте; одно сухо и сужает чувства, другое пространно и перегружает память; одно невыносимо для вкуса и утонченности, а другое изнуряет жизнь изучением слов и бесполезно для мудреца, который жаждет лишь познания вещей.

15. Но из всех пугал, которыми infantes barbati, мальчики и юноши, до сих пор отпугивались от изучения новых областей знания, ничто не было более пагубно эффективным, чем мнение, будто каждый вид знания требует особого гения или душевного склада, созданного для восприятия одних идей и исключения других; и что для того, чей гений не приспособлен к изучаемому предмету, всякий труд будет тщетным и бесплодным; тщетным, как попытка смешать масло с водой или, на языке химии, соединить тела с разнородными принципами.

16. Мы можем обоснованно подозревать, что это мнение было распространено тщеславием сверх меры. Естественно для тех, кто снискал репутацию в какой-либо науке, превозносить себя как наделенных небесами особыми силами или отмеченных необычайным предназначением для своей профессии: и отпугивать конкурентов, представляя трудности, с которыми им придется столкнуться, и необходимость качеств, которые, как предполагается, даруются не всем и о наличии которых никто не может знать, кроме как по опыту.