«Бессознательная память»

Профессор Хаксли цитирует отрывок из «Философского палингенеза» Бонне, о котором он говорит, что, если сделать скидку на его своеобразные взгляды на предмет порождения, они имеют немалое сходство с тем, что понимается под «эволюцией» в наши дни. Наиболее важные части процитированного отрывка следующие:

«Зашел бы я слишком далеко, если бы предположил, что растения и животные наших дней возникли путем своего рода естественной эволюции из организованных существ, которые населяли мир в его первоначальном состоянии, когда он вышел из рук Творца? . . . Вначале организованные существа, вероятно, были очень отличны от того, чем они являются сейчас — такими же отличными, как первоначальный мир от нашего нынешнего. У нас нет средств оценить величину этих различий, но возможно, что даже наш самый способный натуралист, если бы его перенесли в первоначальный мир, полностью не узнал бы наши растения и животных в нем».

Но это слабо по сравнению с Бюффоном и не появлялось до 1769 года, когда Бюффон писал об эволюции уже целых двадцать лет под взорами научной Европы. Какую бы уступку мнению Бюффона Бонне ни был склонен сделать в 1769 году, в 1764 году, когда он опубликовал свое «Созерцание природы», и в 1762 году, когда появились его «Размышления об организованных телах», его нельзя считать сторонником эволюции. Я просмотрел эти работы в 1878 году, когда писал «Эволюцию, старую и новую», чтобы увидеть, могу ли я претендовать на него как на своего сторонника; но хотя я часто был восхищен его работой, я счел невозможным привлечь его на свою службу.

Выдающееся право Бюффона считаться отцом современной доктрины эволюции не может быть разумно оспорено, хотя он, несомненно, был приведен к своим выводам работами Декарта и Лейбница, поклонником обоих из которых он был открыто и очень горячо. Его право не основывается на отрывке здесь или там, а на духе сорока томов, написанных за период примерно стольких же лет. Тем не менее он писал, как я показал в «Эволюции, старой и новой», намеренно загадочно, тогда как у доктора Дарвина не было хождения вокруг да около. Он говорит прямо, и доктор Краузе оправдан, говоря о нем, «что он был первым, кто предложил и настойчиво проводил в жизнь всестороннюю теорию» эволюции.

Теперь я обратился к Ламарку. Я прочитал первый том «Философии зоологии», проанализировал его и перевел наиболее важные части. Второй том был вне моих целей, поскольку он касается скорее происхождения жизни, чем видов, и движется слишком быстро и слишком далеко для меня, чтобы я мог угнаться за ним. Снова я был поражен тем, как мало мистер Дарвин упоминал этого прославленного писателя, тем, как он отмахнулся от него, так сказать, рукой в первом издании «Происхождения видов», и краткостью и несовершенством замечаний, сделанных о нем в последующем историческом очерке.

Я достал «Общую естественную историю» Исидора Жоффруа, которую мистер Дарвин хвалит в примечании на второй странице исторического очерка как дающую «отличную историю мнений» по предмету эволюции и полный отчет о выводах Бюффона по тому же предмету. По крайней мере, это то, что, как я полагал, имел в виду мистер Дарвин. То, что он сказал, заключалось в том, что Исидор Жоффруа дает отличную историю мнений по предмету даты первой публикации Ламарка и что в его работе есть полный отчет о колеблющихся выводах Бюффона по тому же предмету. Но мистер Дарвин — более чем обычно загадочный писатель. Я прочитал то, что М. Жоффруа имел сказать о Бюффоне, и был удивлен, обнаружив, что, в конце концов, согласно М. Жоффруа, Бюффон, а не Ламарк, был основателем теории эволюции. Его имя, как я уже сказал, никогда не упоминалось в первом издании «Происхождения видов».

М. Жоффруа углубляется в обвинения в том, что он колебался в своих мнениях, которые, как он говорит нам, были выдвинуты против Бюффона, и приходит к выводу, что они несправедливы, как сделает любой другой, кто обратится к самому Бюффону. Мистер Дарвин, однако, в «кратком, но несовершенном очерке» хватается за обвинение и повторяет его, ничего не говоря о защите. Следующее — это все еще все, что он говорит: «Первым автором, который в современную эпоху трактовал» эволюцию «в научном духе, был Бюффон. Но так как его мнения сильно колебались в разные периоды и так как он не входит в причины или средства трансформации видов, мне нет нужды вдаваться здесь в детали». На следующей странице, в последнем процитированном примечании, мистер Дарвин первоначально повторил обвинение в том, что Бюффон колебался в своих мнениях, и, казалось, дал ему имприматур одобрения Исидора Жоффруа; фактом является то, что Исидор Жоффруа только процитировал обвинение, чтобы опровергнуть его; и хотя, я полагаю, он имел в виду хорошее, он не сделал и половины того дела, которое мог бы сделать, и изобилует неверными утверждениями. Мои читатели найдут этот вопрос подробно рассмотренным в «Эволюции, старой и новой», глава X.

Я делаю вывод, что кто-то должен был пожаловаться мистеру Дарвину на его утверждение, что Исидор Жоффруа дает отчет о «колеблющихся выводах» Бюффона относительно эволюции, когда он делал все, что знал, чтобы поддержать, что выводы Бюффона не колебались; ибо я вижу, что в издании 1876 года слово «колеблющиеся» выпало из рассматриваемого примечания, и теперь мы узнаем, что Исидор Жоффруа дает «полный отчет о выводах Бюффона» без слова «колеблющиеся». Но Бюффон не получил от этого многого, ибо его мнения все еще оставлены сильно колеблющимися в разные периоды на предыдущей странице, и хотя он все еще был первым, кто трактовал эволюцию в научном духе, он все еще не входит в причины или средства трансформации видов. Никто не может понять мистера Дарвина, кто не сопоставляет разные издания «Происхождения видов» с некоторым вниманием. Когда он сделает это, он будет знать, что имел в виду Ньютон, говоря, что чувствует себя ребенком, играющим с камешками на морском берегу.

Еще одно слово об этом примечании, прежде чем я оставлю его. Мистер Дарвин называет историю мнений Исидора Жоффруа «отличной», а его отчет о мнениях Бюффона — «полным». Интересно, насколько он квалифицирован, чтобы быть судьей в этих делах? Если он много знает о более ранних писателях, он тем более непростителен за то, что так мало о них сказал. Если мало, чего стоит его мнение?

Возвращаясь к «краткому, но несовершенному очерку». Я не думаю, что когда-либо снова смогу удивиться чему-либо, что может сказать или сделать мистер Дарвин, но если бы мог, я бы удивился, как писатель, который не «входил в причины или средства трансформации видов» и чьи мнения «сильно колебались в разные периоды», может считаться трактовавшим эволюцию «в научном духе». Тем не менее, когда я размышляю о научной репутации, которую приобрел мистер Дарвин, и средствах, которыми он ее завоевал, я полагаю, что научный дух должен быть во многом тем, что он здесь подразумевает. Я вижу, мистер Дарвин говорит о своем собственном отце, докторе Роберте Дарвине из Шрусбери, что он не считает, что тот обладал научным умом. Мистер Дарвин не может сказать, почему он не думает, что ум его отца был приспособлен для продвижения науки, «ибо он был склонен к теоретизированию и был несравненно лучшим наблюдателем», которого мистер Дарвин когда-либо знал. Из намека, данного в «кратком, но несовершенном очерке», я полагаю, что могу помочь мистеру Дарвину увидеть, почему он не думает, что ум его отца был научным. Возможно, что мнения доктора Роберта Дарвина не колебались достаточно в разные периоды и что мистер Дарвин считал его каким-то образом вошедшим в причины или средства трансформации видов. Конечно, те, кто внимательно читает собственные работы мистера Дарвина, не найдут недостатка в колебаниях в его случае; и размышление покажет им, что теория эволюции, которая полагается главным образом на накопление случайных вариаций, очень близка к тому, чтобы не входить в причины или средства трансформации видов.

Я показал, однако, в «Эволюции, старой и новой», что утверждение, что Бюффон не входит в причины или средства трансформации видов, абсолютно не имеет под собой оснований и что, напротив, он постоянно имеет дело с этим самым вопросом и посвящает ему одну из своих самых длинных и важных глав, но я признаю, что он менее удовлетворителен в этом отношении, чем доктор Эразм Дарвин или Ламарк.

На самом деле, Бюффон гораздо больше неодарвинист, чем доктор Эразм Дарвин или Ламарк, ибо у него вариации иногда случайны. В случае с собакой он говорит о них как о появляющихся «по некоторой случайности, довольно обычной для Природы» и увековечиваемых отбором человека. Это в точности «если какая-либо незначительная благоприятная вариация случится возникнуть» мистера Чарльза Дарвина. Бюффон также говорит о вариациях среди голубей, возникающих «par hasard». Но эти выражения — лишь мелочи; его главная причина вариации — прямое действие измененных условий существования, в то время как у доктора Эразма Дарвина и Ламарка действие условий существования косвенное, прямое действие — это действие самих животных или растений, вследствие измененного чувства потребности при измененных условиях.

Я должен сказать, что очерк, на который так часто ссылаются, на первый взгляд теперь уже не является несовершенным по мнению мистера Дарвина. Он был «кратким, но несовершенным» в 1861 и в 1866 годах, но в 1876 году я вижу, что он только краткий. Конечно, обнаружив, что он больше не несовершенный, я ожидал найти его более кратким. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что он стал несколько длиннее? Я не нашел вполне удовлетворительного объяснения этого противоречия, но в целом склонен думать, что «величайший из живущих людей» чувствовал себя не в силах продолжать свою борьбу со словом «но» и решил отбросить этот союз при любых обстоятельствах, даже если это может стоить ему баланса его прилагательных; ибо я думаю, он должен знать, что его очерк все еще несовершенен.

От Исидора Жоффруа я обратился к самому Бюффону и недолго ждал, прежде чем почувствовал, что теперь я приведен в общение с мастерским умом всех тех, кто до настоящего времени занимался эволюцией. За кратким и несовершенным очерком о нем я должен отослать своих читателей к «Эволюции, старой и новой».

Я не питаю большого уважения к автору «Следов творения», который вел себя едва ли лучше по отношению к писателям, на которых основывалась его собственная работа, чем сам мистер Дарвин. Тем не менее я не мог забыть серьезность искажения, с которым он был атакован на странице 3 первого издания «Происхождения видов», ни оспорить справедливость его ответа в следующем году, когда он ответил, что следует сожалеть, что мистер Дарвин прочитал его работу «почти так же неверно, как если бы, подобно ее объявленным противникам, он имел интерес в ее искажении». Я не мог, опять же, забыть, что, хотя мистер Дарвин не рискнул стоять на своем в отношении рассматриваемого отрывка, он был вычеркнут без слова извинения или объяснения того, как это случилось, что он пришел к его написанию. Писатель, имеющий хоть какие-то претензии на наше внимание, никогда не впадет в серьезную ошибку относительно другого писателя, не поспешив принести публичное извинение, как только он осознает, что сделал.

Размышляя над содержанием того, что я написал на последних нескольких страницах, я подумал, что будет правильно, если люди получат шанс узнать больше о более ранних писателях об эволюции, чем они могли бы услышать от любого из наших ведущих ученых (независимо от того, сколько лекций они могут прочитать о совершеннолетии «Происхождения видов»), за исключением профессора Майварта. Книга, указывающая на разницу между телеологическими и нетелеологическими взглядами на эволюцию, казалась полезной и предоставила бы мне возможность, которую я искал, для предоставления резюме взглядов каждого из трех главных основателей теории и противопоставления их взглядам мистера Чарльза Дарвина, а также для привлечения внимания к лекции профессора Геринга. Соответственно, я написал «Эволюцию, старую и новую», которая была заметно анонсирована в ведущих литературных периодических изданиях в конце февраля или в самые первые дни марта 1879 года как «сравнение теорий Бюффона, доктора Эразма Дарвина и Ламарка с теорией мистера Чарльза Дарвина, с обильными выдержками из работ трех первых названных писателей». В этой книге я едва мог скрыть тот факт, что, несмотря на обязательства, под которыми мы всегда должны оставаться перед мистером Дарвином, я потерял уважение к нему и к его работе.

Я должен указать, что это объявление, в сочетании с тем, что я написал в «Жизни и привычке», позволило бы мистеру Дарвину и его друзьям составить довольно точную догадку о том, что я, вероятно, скажу, и процитировать доктора Эразма Дарвина в моей предстоящей книге. Объявление, действительно, сказало бы почти столько же, сколько сама книга тем, кто знал работы Эразма Дарвина.

Как можно предположить, «Эволюция, старая и новая» встретила очень неблагоприятный прием со стороны многих своих рецензентов. Saturday Review был в ярости. «Когда писатель», — восклицал он, — «который не уделил предмету столько недель, сколько мистер Дарвин уделил лет, не довольствуется тем, что выставляет напоказ свои собственные грубые, хотя и умные заблуждения, но берется критиковать мистера Дарвина с высокомерием молодого школьного учителя, просматривающего сочинение мальчика, трудно не воспринимать его более серьезно, чем он того заслуживает или, возможно, желает. Можно подумать, что мистер Батлер — путешествующий и трудолюбивый наблюдатель Природы, а мистер Дарвин — дерзкий спекулянт, который берет все свои факты из вторых рук».

Дама или джентльмен, которые пишут в таком тоне, не должны быть слишком суровы к другим, о которых она или он может считать, что они пишут как школьные учителя. Это правда, я путешествовал — не много, но все же столько же, сколько многие другие, и старался держать глаза открытыми на факты передо мной; но я не могу думать, что делал какие-либо ссылки на свои путешествия в «Эволюции, старой и новой». Я не совсем видел, какое это имеет отношение к делу. Человек может узнать многое, никогда не выходя за пределы четырехмильного радиуса от Чаринг-Кросс. Тем более я не подразумевал, что мистер Дарвин дерзок: дерзость — одно из последних слов, которые можно применить к мистеру Дарвину. И, опять же, я не винил его за то, что он берет свои факты из вторых рук; никто не должен быть виним за это, при условии, что он берет хорошо установленные факты и признает свои источники. Мистер Дарвин обычно обращался к хорошим источникам. Основание для жалобы на него заключается в том, что он замутил воду после того, как набрал ее, и молчаливо претендовал на то, чтобы быть законным владельцем источника, на основании ущерба, который он нанес.

Тем не менее, несмотря на в целом враждебный или более или менее пренебрежительный прием, с которым столкнулась книга «Эволюция, старая и новая», нашлись некоторые рецензии — например, в «Field», «Daily Chronicle», «Athenæum», «Journal of Science», «British Journal of Homæopathy», «Daily News», «Popular Science Review», — которые были всем, на что я мог рассчитывать или чего желал.

Глава IV

То, как г-н Дарвин встретил «Эволюцию, старую и новую».

Безусловно, самым важным откликом на «Эволюцию, старую и новую» был отклик самого г-на Дарвина; ибо я вряд ли ошибусь, полагая, что статье д-ра Краузе позволили бы без изменений покоиться на страницах известного немецкого научного журнала «Kosmos», если бы не произошло нечто, заставившее г-на Дарвина почувствовать, что его сдержанность в отношении своего деда должна быть теперь прекращена.

Г-н Дарвин, действительно, создает у меня впечатление, что хочет, чтобы я понял, что это не так. В начале этого года он написал мне в письме, которое я вскоре приведу полностью, что получил согласие д-ра Краузе на перевод и договорился с г-ном Далласом еще до того, как моя книга была «анонсирована». «Я помню это, — продолжает он, — потому что г-н Даллас написал мне, чтобы сообщить об объявлении». Но г-н Дарвин не является ясным писателем, и невозможно сказать, имеет ли он в виду анонс «Эволюции, старой и новой» — в этом случае он подразумевает, что договоренности о переводе статьи д-ра Краузе были достигнуты до конца февраля 1879 года и до того, как до него могло дойти какое-либо публичное известие о содержании книги, над которой я тогда работал, — или же объявления о ее выходе в свет, которые появились в начале мая; в последнем случае, как я сказал выше, у г-на Дарвина и его друзей было достаточно времени, чтобы узнать, чем я занимаюсь. Я полагаю, однако, что г-н Дарвин имел в виду, что помнит, как договоренности были достигнуты до начала мая, — а использование им слова «анонсирована» вместо «прорекламирована» было случайностью; но оставим это.

Спустя некоторое время после того, как работа г-на Дарвина вышла в ноябре 1879 года, я получил ее и, взглянув на последнюю страницу книги, прочел следующее:

«Они» (старший Дарвин и Ламарк) «объясняют целесообразную адаптацию организмов неким неясным импульсом или чувством того, что является целесообразным; однако даже в отношении человека мы привыкли говорить, что никогда нельзя знать, для чего нужно то или иное. Целесообразное — это то, что одобряет себя само, а не всегда то, к чему стремятся посредством неясных импульсов и желаний. Точно так же прекрасное — это то, что доставляет удовольствие».

У меня возникло некое чувство, будто автор вышеприведенного мог иметь в виду «Эволюцию, старую и новую», но я перешел к следующему предложению, которое гласило:

«Система Эразма Дарвина сама по себе была весьма значительным первым шагом на пути познания, который открыл для нас его внук, но желание возродить ее в наши дни, как это было действительно серьезно предпринято, свидетельствует о слабости мысли и ментальном анахронизме, которому никто не может позавидовать».

«Это про меня», — сразу сказал я себе. Я также заметил положение, в котором находилось это предложение, что делало его одним из первых, которое, вероятно, бросилось бы в глаза читателю, и последним, которое он бы запомнил. Поэтому я ожидал найти открытый ответ на некоторые части «Эволюции, старой и новой» и обратился к предисловию г-на Дарвина.

К моему удивлению, я обнаружил там, что прочитанное мною никак не могло относиться ко мне, ибо предисловие гласило следующее:

«В февральском номере известного немецкого научного журнала “Kosmos” д-р Эрнст Краузе опубликовал очерк “Жизни Эразма Дарвина”, автора “Зоономии”, “Ботанического сада” и других работ. Эта статья носит название “Вклад в историю теории происхождения”; и д-р Краузе любезно позволил моему брату Эразму и мне сделать ее перевод для публикации в этой стране».

Затем следовало примечание:

«Г-н Даллас взял на себя перевод, и его научная репутация, наряду со знанием немецкого языка, является гарантией его точности».

Мне следовало бы заподозрить неточность там, где я нашел столько сознания точности, но я этого не сделал. Как бы то ни было, г-н Дарвин со всей тщательностью связывает себя обязательством представить статью д-ра Краузе в том виде, в каком она появилась в «Kosmos», — всю статью целиком и ничего, кроме статьи. Никто не мог знать этого лучше, чем г-н Дарвин.

На второй странице предисловия г-на Дарвина есть примечание мелким шрифтом, в котором говорится, что моя работа «Эволюция, старая и новая» появилась уже после публикации статьи д-ра Краузе. Таким образом, г-н Дарвин четко исключает для своих читателей возможность предположить, что любой отрывок, который они могут встретить, мог быть написан в связи с моей книгой или в свете ее идей. Если что-то и появилось осуждающее эту книгу, то это было непреднамеренное совпадение, которое показало бы, насколько я недостоин внимания, раз мои мнения были опровергнуты заранее тем, кто не мог иметь к ним никакой предвзятости.

Зная, что если статья, которую я собирался прочитать, появилась в феврале, она должна была быть опубликована до моей книги, которая вышла лишь тремя месяцами позже, я не увидел в предисловии г-на Дарвина ничего, на что можно было бы пожаловаться, и почувствовал, что это лишь еще один пример того, как мое нелепое тщеславие заставило меня поспешить с выводами без достаточных оснований — как будто было вероятно, что г-н Дарвин сочтет то, что я сказал, достаточно важным, чтобы на это реагировать. Было ясно, что кто-то, кроме меня, о ком я пока ничего не знал, писал о старшем Дарвине и придерживался в отношении него почти той же линии, что и я. Значит, именно для этого человека и предназначался абзац д-ра Краузе. Я вернулся к подобающему чувству собственной незначительности и начал читать то, что считал точным переводом статьи д-ра Краузе в том виде, в каком она первоначально появилась до публикации «Эволюции, старой и новой».

На стр. 3 и 4 части книги г-на Дарвина, написанной д-ром Краузе (стр. 133 и 134 самой книги), я обнаружил полуизвинительный тон, который немного удивил меня, а также упоминание того факта, что Кольридж, когда писал о Стиллингфлите, использовал слово «дарвинизирование». Г-н Р. Гарнетт обратил мое внимание на это, и я упомянул об этом в «Эволюции, старой и новой», но этот абзац показался мне лишь немного странным.

Когда я прошел еще несколько страниц (стр. 147 книги г-на Дарвина), я нашел длинную цитату из Бюффона о рудиментарных органах, которую я приводил в «Эволюции, старой и новой». Я заметил, что д-р Краузе использовал то же издание Бюффона, что и я, и начал свою цитату за две строки до начала абзаца Бюффона, точно так же, как это сделал я; также то, что он взял свое подлежащее из опущенной части предложения через точку, как это сделал я сам. Чуть ниже я обнаружил пропущенную строку Бюффона, которую я привел, но обнаружил, что в том месте я по недосмотру оставил две пары кавычек, которые следовало убрать, намереваясь закончить цитату, но передумал и продолжил ее, не удалив кавычки. Мне показалось, что эти кавычки обеспокоили д-ра Краузе и заставили его счесть более безопасным что-то опустить, ибо строка, которую он опускает, очень хороша. Я заметил, что он перевел «Mais comme nous voulons toujours tout rapporter à un certain but» как «Но мы, всегда желая отнести» и т. д., в то время как у меня было «Но мы, всегда стремясь отнести» и т. д.; и «Nous ne faisons pas attention que nous altérons la philosophie» как «Мы не видим, что тем самым лишаем философию ее истинного характера», тогда как у меня было «Мы не видим, что тем самым обкрадываем философию ее истинного характера». Последнее было уже слишком; и хотя могло оказаться, что д-р Краузе процитировал этот отрывок до того, как это сделал я, использовал то же издание, что и я, начал за две строки до начала абзаца, как это сделал я, и что более поздние сходства были просто результатом того, что г-н Даллас сравнил немецкий перевод Бюффона, сделанный д-ром Краузе, с моим английским и очень правильно использовал его, когда счел нужным, — prima facie это выглядело скорее так, будто моя цитата была скопирована на английском языке в том виде, в каком она была, а затем изменена, но не совсем достаточно. Это, перед лицом предисловия, было невероятно; но так много моментов имели такой неприятный аспект, что я решил послать за «Kosmos» и посмотреть, что я смогу выяснить.

В то время я не знал ни слова по-немецки. Поэтому в тот же день, когда я послал за «Kosmos», я начал изучать этот язык, и за две недели до того, как пришел «Kosmos», продвинулся достаточно далеко для всех практических целей — то есть, с помощью перевода и словаря я мог видеть, является ли немецкий отрывок тем же самым, что и его предполагаемый перевод.

Когда пришел «Kosmos», я открыл конец статьи, чтобы посмотреть, как выглядит предложение о ментальном анахронизме и слабости мысли на немецком языке. Я не нашел ничего подобного, оригинальная статья заканчивалась какими-то невинными рифмованными стишками о том, как кто-то идет и исследует что-то орлиным взором; но за десять строк до конца я нашел предложение, которое соответствовало предложению за шесть страниц до конца английского перевода. После этого не могло быть сомнений, что все эти последние шесть английских страниц были подложными. Те немногие сомнения, что оставались, были впоследствии развеяны тем, что я обнаружил, что им нет места ни в одной части подлинной статьи. Я искал отрывок о том, что Кольридж использовал слово «дарвинизирование»; его не было в немецком тексте. Я искал отрывок, который я цитировал из Бюффона о рудиментарных органах; но там не было ничего подобного, как и вообще каких-либо ссылок на Бюффона. Таким образом, было ясно, что статья, которую представил г-н Дарвин, не была той, которую он выдавал за таковую. Я снова перечитал предисловие г-на Дарвина, чтобы увидеть, оставил ли он себе какую-либо лазейку. Не было ни щелочки, ни трещинки, через которую можно было бы ускользнуть. Единственный вывод, который можно было сделать, заключался либо в том, что кто-то обманул г-на Дарвина, либо в том, что г-н Дарвин, хотя и невозможно было предположить, что он не знал о сделанных вставках, как и об очевидной цели заключительного предложения, тем не менее выдал статью, которая была дополнена и заставлена атаковать «Эволюцию, старую и новую», за оригинальную статью, появившуюся до того, как была написана эта книга. Я не мог и не хотел верить, что г-н Дарвин опустился до этого. Тем не менее, я увидел, что необходимо тщательно изучить все дело, и начал сравнивать немецкую и английскую статьи абзац за абзацем.

На первой странице я обнаружил отрывок, опущенный в английском переводе, который с большим трудом мне удалось осилить и который теперь могу перевести следующим образом:

«Александр фон Гумбольдт любил рассказывать, как сильно картины островов Южного моря, созданные Форстером, и иллюстрации природы Сен-Пьера разожгли его страсть к путешествиям и повлияли на его карьеру научного исследователя. Насколько более впечатляюще должны были подействовать на его внука работы д-ра Эразма Дарвина с их постоянным предвосхищением более высокого толкования природы, который в юности, несомненно, подходил к ним с преданностью, подобающей работам прославленного поэта».

Затем я наткнулся на отрывок, общий как для немецкого, так и для английского текста, за которым в английском переводе следовал полуизвинительный абзац, поразивший меня при первом чтении и которого не было в немецком тексте, где его место занимал гораздо более длинный отрывок, отсутствующий в английском переводе. Чуть дальше меня позабавило то, что я наткнулся на следующее и обнаружил, что оно полностью трансформировано в предполагаемом точном переводе:

«Как должно было подействовать на внука это раннее и проницательное объяснение рудиментарных органов, когда он читал поэму своего предка! Но, право, биологические замечания этого точного наблюдателя в отношении определенных конкретных природных объектов должны были произвести на него еще более глубокое впечатление, указывая, как они это делают, на вопросы, которые приобрели столь большое значение в наши дни; такие как: почему любое существо где бы то ни было таково, каким мы его видим, и никакое иное? Почему у того или иного растения ядовитые соки? Почему у того или иного другого есть шипы? Почему у птиц и рыб светлая грудь и темная спина, и почему каждое существо напоминает то, из которого оно произошло?»

Я не буду утомлять читателя дальнейшими подробностями относительно пропусков и дополнений к немецкому тексту. Достаточно сказать, что так называемый перевод начинается на стр. 131 и заканчивается на стр. 216 книги г-на Дарвина. На каждой из страниц 132–139 есть новый материал, в то время как почти все страницы 147–152 включительно и все страницы 211–216 включительно являются подложными — то есть не тем, за что себя выдают, не переводами статьи, опубликованной в феврале 1879 года, до «Эволюции, старой и новой», а вставками, опубликованными лишь через шесть месяцев после этой книги.

Принимая во внимание содержание двух добавленных отрывков и смысл процитированного выше заключительного предложения, я больше не мог сомневаться в том, что статья была изменена в свете «Эволюции, старой и новой» и с прицелом на нее.

Шаги совершенно ясны. Сначала д-р Краузе опубликовал свою статью в «Kosmos», и моя книга была анонсирована (ее смысл стал таким образом очевиден), обе в феврале 1879 года. Вскоре после этого были приняты меры для перевода эссе д-ра Краузе, и они были завершены к концу апреля. Затем вышла моя книга, и так или иначе д-р Краузе случайно получил ее. Он воспользовался ею — не многим, но достаточным; сделал другие дополнения и пропуски в своей статье, которые, как он считал, лучше всего подойдут для «Эволюции, старой и новой», а затем принялся осуждать эту книгу в финале, который должен был стать сокрушительным. О пересмотре, которому подверглась работа д-ра Краузе, не было сказано ни слова, но в предисловии было прямо и особо заявлено, что английский перевод является точной версией того, что появилось в февральском номере «Kosmos», и не менее прямо и особо заявлено, что моя книга была опубликована после этого. Оба эти утверждения не соответствуют действительности; они в пользу г-на Дарвина и наносят ущерб мне.

Все это было сделано с той известной «счастливой простотой», о которой «Pall Mall Gazette» 12 декабря 1879 года заявила, что г-н Дарвин является «мастером». Заключительное предложение о «слабости мысли и ментальном анахронизме, которому никто не может позавидовать», было особенно успешным. Рецензент в только что процитированной «Pall Mall Gazette» привел его полностью и сказал, что оно вполне оправдано. Затем он изрек общую сентенцию о том, что «уверенность писателей, имеющих дело с полунаучными парадоксами, обычно обратно пропорциональна их пониманию предмета». Опять же, мое тщеславие подсказало мне, что я тот человек, для блага которого предназначалась эта сентенция. Мое тщеславие, действительно, было хорошо подпитано всей этой сделкой; ибо я видел, что не только г-н Дарвин, который должен быть лучшим судьей, счел мою работу достойной внимания, но и что он не рискнул встретить ее открыто. Что касается заключительного предложения д-ра Краузе, я подумал, что когда предложение было датировано задним числом, чем меньше в нем говорится об анахронизме, тем лучше.

Только одна из виденных мною рецензий на «Жизнь Эразма Дарвина» г-на Дарвина продемонстрировала какое-либо знание фактов. «Popular Science Review» за январь 1880 года, в прямом противоречии с предисловием г-на Дарвина, заявила, что г-н Дарвин приводит лишь часть статьи д-ра Краузе. Этот рецензент явно видел и «Kosmos», и книгу г-на Дарвина.

В том же номере «Popular Science Review», сразу после рецензии на книгу г-на Дарвина, есть рецензия на «Эволюцию, старую и новую». Автор этой рецензии цитирует отрывок о ментальном анахронизме, как его процитировал рецензент в «Pall Mall Gazette», и немедленно добавляет: «Этот анахронизм был совершен г-ном Сэмюэлом Батлером в... маленьком томе, который сейчас перед нами, и несомненно, именно на это, появившееся, пока его собственная работа была в процессе [курсив мой], намекает д-р Краузе в вышеприведенном отрывке». Учитывая, что редактор «Popular Science Review» и переводчик статьи д-ра Краузе для г-на Дарвина — одно и то же лицо, вполне вероятно, что «Popular Science Review» хорошо осведомлен, говоря, что моя книга появилась до того, как статья д-ра Краузе была преобразована в ее нынешний вид, и что моя книга имелась в виду в данном отрывке.

Не видя способа избежать вывода, который я не мог охотно принять, я решил, что лучше всего будет написать г-ну Дарвину, изложив факты так, как они представлялись мне, и попросив объяснения, которое я с радостью принял бы, даже если бы пришлось поступиться многими пунктами. Возможно, лучше, если я приведу свое письмо и ответ Дарвина полностью. Мое письмо гласило:

2 января 1880 г.

Чарльзу Дарвину, эсквайру, члену Королевского общества и т. д.

Дорогой сэр, не будете ли вы любезны указать мне издание «Kosmos», которое содержит текст статьи д-ра Краузе о д-ре Эразме Дарвине в переводе г-на У. С. Далласа?

У меня перед глазами последний февральский номер «Kosmos», который, судя по вашему предисловию, является тем самым, с которого переводил г-н Даллас, но его перевод содержит длинные и важные отрывки, которых нет в февральском номере «Kosmos», в то время как многие отрывки из оригинальной статьи опущены в переводе.

Среди добавленных отрывков — последние шесть страниц английской статьи, которые, по-видимому, заранее осуждают позицию, которую я занял в отношении д-ра Эразма Дарвина в своей книге «Эволюция, старая и новая», и которую, как я полагаю, я занял первым. Заключительное и, следовательно, возможно, самое заметное предложение перевода, который вы представили публике, гласит:

«Система Эразма Дарвина сама по себе была весьма значительным первым шагом на пути познания, который открыл для нас его внук, но желание возродить ее в наши дни, как это было действительно серьезно предпринято, свидетельствует о слабости мысли и ментальном анахронизме, которому никто не может позавидовать».

«Kosmos», который был прислан мне из Германии, не содержит такого отрывка.

Поскольку вы заявили в своем предисловии, что моя книга «Эволюция, старая и новая» появилась после статьи д-ра Краузе, и поскольку не дается никакого намека на то, что статья была изменена и дополнена с момента ее первоначального появления, в то время как точность перевода, как будто из февральского номера «Kosmos», как вы прямо говорите, гарантируется «научной репутацией г-на Далласа вместе с его знанием немецкого языка», ваши читатели естественно предположат, что все, что они читают в переводе, появилось в феврале прошлого года, а следовательно, до того, как была написана «Эволюция, старая и новая», и, следовательно, независимо от этой книги и обязательно без ссылки на нее.

Я не сомневаюсь, что так оно и было на самом деле, но мне не удалось получить издание, которое содержит вышеупомянутый отрывок и несколько других, которые появляются в переводе.

Я лично заинтересован в этом деле и поэтому осмеливаюсь просить об объяснении, которое, я не сомневаюсь, вы охотно мне дадите. — Искренне ваш, С. Батлер.

Ниже приводится ответ г-на Дарвина:

3 января 1880 г.

Мой дорогой сэр, — д-р Краузе вскоре после появления своей статьи в «Kosmos» сказал мне, что намерен опубликовать ее отдельно и значительно изменить, и измененная рукопись была отправлена г-ну Далласу для перевода. Это настолько обычная практика, что мне и в голову не пришло заявить, что статья была изменена; но теперь я очень сожалею, что не сделал этого. Оригинал скоро появится на немецком языке и, я полагаю, будет гораздо большей книгой, чем английская; ибо с согласия д-ра Краузе многие длинные выдержки из мисс Сьюард были опущены (как и многое другое), поскольку, по моему мнению, они излишни для английского читателя. Я полагаю, что опущенные части появятся в виде примечаний в немецком издании. Если будет переиздание английской «Жизни», я укажу, что оригинал в том виде, в каком он появился в «Kosmos», был изменен д-ром Краузе до того, как был переведен. Могу добавить, что я получил согласие д-ра Краузе на перевод и договорился с г-ном Далласом до того, как ваша книга была анонсирована. Я помню это, потому что г-н Даллас написал мне, чтобы сообщить об объявлении. — Остаюсь, искренне ваш, Ч. Дарвин.

Это было письмо, которое я не мог принять. Если бы г-н Дарвин сказал, что по некоторой неосторожности, которую он не в силах оправдать или объяснить, была допущена ошибка, которую он немедленно исправит, насколько это в его силах, письмом в «Times» или «Athenæum», и что уведомление об опечатке должно быть напечатано на отдельном листе и вклеено во все непроданные экземпляры «Жизни Эразма Дарвина», я бы больше не услышал об этом деле; но когда г-н Дарвин утверждал, что это обычная практика — воспользоваться возможностью пересмотра работы, чтобы вставить скрытую атаку на оппонента, и в то же время неверно датировать вставленный материал, прямо заявив, что он появился на месяцы раньше, чем это было на самом деле, и до работы, которую он атаковал; когда он утверждал, что то, что было сделано, является «настолько обычной практикой, что мне и в голову не пришло» — автору около двадцати томов — сделать то, что, как должны знать все литераторы, является неукоснительно необходимым, я подумал, что это выходит далеко за рамки того, что допустимо в честной войне, и что пришло время, в интересах литературной и научной морали, даже больше, чем в моих собственных, апеллировать к общественному мнению. Я был особенно поражен использованием слов «мне и в голову не пришло» и почувствовал, насколько полностью это соответствует первому абзацу «Происхождения видов». Дело было не только в том, что г-ну Дарвину не пришло в голову заявить, что статья была изменена с момента ее написания — это было бы достаточно плохо при данных обстоятельствах, — но в том, что ему пришло в голову пойти на то, чтобы сказать неправду. У него не было необходимости говорить что-либо о моей книге. Более того, мне показалось недостаточным сказать мне, что если потребуется переиздание английской «Жизни» (что может быть, а может и не быть, а если не будет, что ж, пожатие плечами, и я должен смириться), г-н Дарвин, возможно, молча опустит свое примечание о моей книге, как он опустил свое искажение автора «Следов творения», и поставит слова «пересмотрено и исправлено автором» на своем титульном листе.

Независимо от того, насколько высоко может стоять писатель и какие услуги он, несомненно, оказал, не может быть во благо общества, чтобы ему позволяли отбрасывать фундаментальные принципы прямоты и честной игры. Когда я думал о Бюффоне, о д-ре Эразме Дарвине, о Ламарке и даже об авторе «Следов творения», всем которым г-н Дарвин отмерил ту же меру, которую теперь отмерял мне; когда я думал об этих великих людях, ныне безмолвных, которые несли бремя и жар дня и чьи лавры были у них украдены; о том, как г-ну Дарвину потворствовали те, кто должен был первым обнаружить заблуждение, которое его ввело в заблуждение; о рассаднике интриг, которым стала наука; о дурной славе, которую мы, англичане, как нация можем обрести, если такие практики, как те, что г-н Дарвин попытался применить в данном случае, будут терпеться; — когда я думал обо всем этом, я чувствовал, что хотя молитвы об упокоении душ умерших людей могут быть тщетны, защита их работы и памяти, независимо от того, против каких шансов, может помочь живым, и решил, что сделаю все возможное, чтобы мои соотечественники осознали дух, ныне царящий среди тех, кого они чтят.

Сначала я подумал, что должен продолжить переписку с г-ном Дарвином в частном порядке и объяснить ему, что его письмо недостаточно, но поразмыслив, я почувствовал, что мало пользы будет от второго письма, если того, что я уже написал, было недостаточно. Поэтому я написал в «Athenæum» и дал краткий отчет о фактах, содержащихся на последних десяти или дюжине страниц. Мое письмо появилось 31 января 1880 года.

Обвинение было очень серьезным; оно было сделано в очень публичном месте. Я назвал свое имя; я привел самые сильные prima facie основания для принятия моих утверждений; но ответа не последовало, и по самой лучшей из всех причин — потому что ответ был невозможен. К тому же, какая польза от репутации искренности, если нельзя на ней стоять в трудную минуту? Я еще не встречал человека с особой репутацией искренности, не обнаружив рано или поздно, что он развил ее, как животные развивают свои органы, через «чувство потребности». Не только г-н Дарвин оставался совершенно спокойным, но и все рецензенты и литераторы также оставались совершенно спокойными. Казалось — хотя я ни на минуту не верю, что это так, — будто общественное мнение скорее одобряло то, что сделал г-н Дарвин, и его молчание, чем наоборот. Я видел «Жизнь Эразма Дарвина» чаще и заметнее рекламируемой теперь, чем видел ее до сих пор — возможно, в надежде распродать фальсифицированные экземпляры и иметь возможность переиздать работу с исправленным титульным листом. Вскоре я увидел профессора Хаксли, спешащего на помощь со своей лекцией о совершеннолетии «Происхождения видов», и к маю профессору Рэю Ланкестеру было легко намекнуть, что г-н Дарвин — величайший из живущих людей. С тех пор я заметил еще две или три другие полемики, бушующие в «Athenæum» и «Times»; в каждом из этих случаев я видел, как предполагалось, что побежденная сторона, когда доказано, что она публично исказила своего противника, должна сделать все возможное, чтобы публично исправить ущерб, который она публично нанесла, но я заметил, что ни в одном из них у побежденной стороны не было особой репутации искренности. Это, вероятно, и составляло всю разницу. Но как бы то ни было, г-н Дарвин оставил меня в обладании полем боя, в надежде, несомненно, что дело утихнет — что, по-видимому, вскоре и произошло. Произошло ли это на самом деле или нет, — вопрос, который еще предстоит увидеть. Мое собственное убеждение состоит в том, что люди не обратили внимания на то, что я сказал, считая это просто невероятным, и что когда они узнают, что это правда, они будут думать об этом так же, как я.

От дам и господ от науки я признаю, что не имею никаких ожиданий. Нет такого бесчестного поведения, которое люди не стали бы отрицать или оправдывать, если оно было совершено тем, кого они признают принадлежащим к их собственному кругу. Следует помнить, что факты не могут уважаться ученым так же, как другими людьми. Его дело — знакомить себя с фактами, и, как мы все знаем, путь от знакомства до презрения — легкий.

Здесь, таким образом, я оставляю это дело на данный момент. Если кажется, что я использовал язык, который редко встречается в полемике, пусть читатель помнит, что этот случай, насколько мне известно, не имеет себе равных по цинизму и дерзости, с которыми совершенное зло было совершено и упорно продолжалось. Я верю, однако, что, хотя я не безразличен к этому, мое возмущение было в основном вызвано, как и тогда, когда я писал «Эволюцию, старую и новую», до того, как г-н Дарвин дал мне личный повод для жалобы на него, теми обидами, которые он нанес мертвым людям, от имени которых я теперь сражаюсь, как я верю, что кто-то — кого я благодарю заранее — может однажды сражаться за меня.

Глава V

Введение к лекции профессора Геринга.

После того как я закончил «Эволюцию, старую и новую», я написал несколько статей для «Examiner», в которых развил идею, выдвинутую в «Жизни и привычке», что мы — одно лицо с нашими предками. Из этого следует, что все живые животные и растения, будучи — как представляется вероятным, если принять теорию эволюции — потомками общего предка, в действительности являются одним лицом и объединяются, чтобы сформировать корпоративное тело, о существовании которого, однако, они не подозревают. Существует очевидная аналогия между этим и тем, как составные клетки наших тел объединяются, чтобы сформировать нашу единую индивидуальность, о которой у них, вероятно, нет представления и с которой у них, вероятно, есть только та же частичная и несовершенная симпатия, что и у нас, корпоративного тела, с ними. В статьях, упомянутых выше, я отделил органическое от неорганического, и когда я пришел к их переписыванию, я обнаружил, что это невозможно сделать и что я должен реконструировать то, что написал. Я работал над этим — к чему надеюсь вскоре вернуться, — когда вышла «Эразм Дарвин» д-ра Краузе с предварительным уведомлением г-на Чарльза Дарвина, и будучи вынужденным, как я показал выше, работой д-ра Краузе немного заглянуть в немецкий язык, возможность показалась благоприятной для того, чтобы продолжить это и познакомиться с лекцией профессора Геринга. Поэтому я сразу же начал переводить его лекцию с любезной помощью друзей, чье терпение казалось неисчерпаемым, и нашел себя хорошо вознагражденным за свои труды.

Профессор Геринг и я, используя его собственную метафору, подобны людям, которые наблюдали действие живых существ на сцене мира, он — с точки зрения одновременно зрителя и того, кто имеет свободный доступ ко многому из того, что происходит за кулисами, я — только с точки зрения зрителя, не имеющего ничего, кроме самых смутных представлений о том, как на самом деле работает сценическая машинерия. Если два человека, находящиеся в таком положении, после многих лет размышлений приходят независимо друг от друга к идентичному выводу относительно того, как эта машинерия должна была быть изобретена и усовершенствована, естественно, что каждый из них должен проявлять глубокий интерес к аргументам другого и стремиться выдвинуть их с максимально возможной заметностью. Мне кажется, что теория, которую мы с профессором Герингом поддерживаем сообща, — это теория, важность которой едва ли уступает важности самой теории эволюции, — ибо она, так сказать, вставляет позвоночник в теорию эволюции. Поэтому я не буду извиняться за то, что представляю свой перевод работы профессора Геринга на суд моего читателя.

Относительно идентичности основной идеи, выдвинутой в «Жизни и привычке», с идеей лекции профессора Геринга, не может быть, я думаю, двух мнений. Мы оба утверждаем, что мы растим свои конечности так, как мы это делаем, и обладаем инстинктами, которыми обладаем, потому что помним, как растили свои конечности таким образом и имели эти инстинкты в прошлых поколениях, когда были в лицах наших предков — каждая индивидуальная жизнь добавляет небольшое (но настолько небольшое, в любой одной жизни, что едва ли ощутимое) количество нового опыта к общему запасу памяти; что мы таким образом приобрели определенные привычки, которые теперь редко можем нарушить; и что мы делаем многое из того, что делаем, бессознательно по тому же принципу (каков бы он ни был), по которому мы совершаем все другие привычные действия, с тем большей легкостью и бессознательностью, чем чаще мы их повторяем. Не только основная идея та же, но я был удивлен, обнаружив, как часто профессор Геринг и я использовали одни и те же иллюстрации, чтобы подчеркнуть наш смысл.

Тем не менее, каждый из нас оставил без внимания некоторые моменты, которые рассматривал другой. Профессор Геринг, например, углубляется в вопрос о том, что такое память, и я не рискнул этого сделать. Я ограничился тем, что сказал: что бы ни было памятью, наследственность — тоже. Профессор Геринг добавляет, что память обусловлена вибрациями молекул нервных волокон, которые при определенных обстоятельствах повторяются и вызывают соответствующее повторение видимого действия.

Это близко подходит к теории относительно физики памяти, которая была наиболее широко принята со времен Бонне, который писал следующее:

«Душа никогда не имеет нового ощущения, кроме как через посредство чувств. Это ощущение было первоначально привязано к движению определенных волокон. Его воспроизведение или воспоминание чувствами будет, следовательно, также связано с этими же волокнами»...

И снова:

«Мне казалось, что поскольку эта память связана с телом, она должна зависеть от некоторого изменения, которое должно произойти с первоначальным состоянием чувствительных волокон под действием объектов. Я, следовательно, допустил как вероятное, что состояние волокон, на которые воздействовал объект, не является точно таким же после этого действия, как было до него. Я предположил, что чувствительные волокна испытывают более или менее длительные модификации, которые составляют физику памяти и воспоминания».

Профессор Геринг близок к тому, чтобы поддержать этот взгляд, и использует его для объяснения личной идентичности. Это, по крайней мере, то, что он делает на самом деле, хотя, возможно, едва ли на словах. Я не сказал больше о сущности личности, чем то, что она неотделима от идеи, что различные фазы нашего существования должны были вытекать одна из другой, «в том, что мы видим как непрерывный, хотя, возможно, временами очень бурный поток», но я утверждал, что идентичность между двумя последовательными поколениями по существу того же рода, что и существующая между младенцем и восьмидесятилетним старцем. Я, таким образом, оставил личную идентичность необъясненной, хотя настаивал, что она является ключом к двум, казалось бы, различным наборам явлений, один из которых до сих пор считался несовместимым с нашими идеями о ней. Профессор Геринг настаивает на этом тоже, но он дает нам дальнейшее понимание того, что такое личная идентичность, и объясняет, как получается, что явления наследственности — это также явления личной идентичности.

Он подразумевает, хотя в коротком пространстве, которое было в его распоряжении, он едва ли сказал это прямо, что личная идентичность, как мы обычно думаем о ней — то есть как ограниченная единственной жизнью индивида, — состоит в непрерывности достаточного количества вибраций, которые были переданы от молекулы к молекуле нервных волокон и которые продолжают передавать каждый из них свои собственные специфические характерные элементы новому веществу, которое мы вводим в тело путем питания. Эти вибрации могут быть настолько мягкими, что остаются незаметными годами; но они есть, и могут стать заметными, если получат приращение через вливание в них волны, идущей в том же направлении, что и они сами, которая была возбуждена в эфире внешними объектами и была передана органам чувств.

Поскольку эти страницы вот-вот покинут мои руки, я вижу следующий замечательный отрывок в «Mind» за текущий месяц и вставляю его здесь в качестве вставки:

«Я следовал за вялым потоком гиалинового материала, исходящим из глобул самого примитивного живого вещества. Настойчиво он следовал своим путем в пространство, преодолевая, поначалу, многообразные сопротивления, оказываемые ему его водянистой средой. Постепенно, однако, его энергии истощались, пока, наконец, полностью подавленный, он не остановился, неподвижная проекция застоялась до смертельно-подобной жесткости. Так часами, возможно, он оставался неподвижным, одним из многих таких лучей некоторых из многих видов протоплазматических звезд. Постепенно, затем, или, возможно, совершенно внезапно, помощь приходила к нему из чужеродных, но конгруэнтных источников. Казалось бы, он соединяется с внешним комплементарным веществом, дрейфующим к нему случайно. Медленно он восстанавливал тем самым свою жизненную подвижность. Сжимаясь поначалу, но постепенно полностью восстановленный и реинкорпорированный в наступающий поток жизни, он был готов снова принять участие в прогрессивном течении нового луча».

Вернемся к концу предпоследнего абзаца. Если это так — но я должен предупредить читателя, что профессор Геринг не несет ответственности за это предположение, хотя оно кажется настолько естественно вытекающим из того, что он сказал, что я полагаю, он намеревался, чтобы этот вывод был сделан, — если это так, ассимиляция есть не что иное, как передача своих собственных ритмов от ассимилирующего к ассимилируемому веществу, до стирания вибраций или ритмов, существовавших до сих пор в последнем; и пригодность в качестве пищи будет зависеть от того, являются ли ритмы съеденного вещества такими, чтобы гармонично вливаться и резонировать с ритмами тела, которое его съело, или же они откажутся действовать в согласии с новыми ритмами, с которыми они стали ассоциироваться, и будут упорно продолжать следовать своим собственным курсом. В этом случае они либо будут немедленно выведены из тела, либо расстроят его механизмы, возможно, с фатальными последствиями. Это возвращает к выводу, к которому я пришел в «Жизни и привычке», что ассимиляция была не чем иным, как наделением одной вещи воспоминаниями другой. (См. «Жизнь и привычка», стр. 136, 137, 140 и т. д.)

Будет отмечено, что, как я разрешил явления наследственности в явления личной идентичности и оставил дело на этом, так и профессор Геринг разрешает явления личной идентичности в явления живого механизма, чье равновесие нарушается вибрациями определенного характера — и оставляет это на этом. Мы теперь хотим понять больше о вибрациях.

Но если, согласно профессору Герингу, личная идентичность единственной жизни состоит в непрерывности вибраций, то же самое делают и явления наследственности. Ибо не только вибрации определенной силы или характера могут быть постоянно незаметными в течение многих лет в живом теле и передаваться веществу, которое оно ассимилировало, но они могут и будут при определенных обстоятельствах распространяться на частицу, которая вот-вот покинет родительское тело как зародыш его будущего потомства. В этом крошечном кусочке материи должно быть, если профессор Геринг прав, бесконечность ритмических волн, непрерывно вибрирующих с большей или меньшей активностью и готовых прийти в более активное возбуждение по первому предупреждению, при должном приращении вибрации от внешних объектов. При возникновении такого стимула, то есть когда вибрация подходящего ритма извне совпадает с вибрацией внутри тела, чтобы усилить ее, возбуждение может набрать такую силу, что прикосновение, так сказать, дается карточному домику, и все рушится. Это обрушение — то, что мы называем действием; и когда оно является результатом нарушения определенных обычных механизмов определенными обычными способами, мы называем это привычным развитием и инстинктивными характеристиками расы. В любом случае, тогда, рассматриваем ли мы продолжающуюся идентичность индивида в том, что мы называем его единственной жизнью, или те черты в его потомстве, которые мы относим к наследственности, одно и то же объяснение явлений применимо. Из этого следует как само собой разумеющееся, что продолжение жизни или личной идентичности в индивиде и расе по существу одного и того же рода, или, другими словами, что существует подлинное продление идентичности или единство личности между родителями и потомством. Профессор Геринг достигает своего вывода физическими методами, в то время как я достиг своего, как мне говорят, метафизическими. Я никогда не мог понять, что означают «метафизика» и «метафизический»; но я бы сказал, что достиг его упражнением небольшого здравого смысла, рассматривая определенные факты, которые открыты для каждого. Нет, однако, насколько я вижу, никакой разницы в сделанном выводе.

Взгляд, который связывает память с вибрациями, может способствовать пролитию света на тот трудный вопрос, каким образом бесполые пчелы приобретают структуры и инстинкты, ни один из которых не был присущ ни одному из их прямых предков. Те, кто читал «Жизнь и привычку», могут помнить, я предположил, что пища, приготовленная в желудках пчел-кормилиц, которой кормят бесполых рабочих пчел, может таким образом приобрести квази-семенной характер и стать средством передачи рассматриваемых инстинктов и структур. Если ассимиляцию рассматривать как получение одним веществом ритмов или волн от другого, упомянутое объяснение получает приращение вероятности.

Если возражают, что теория профессора Геринга о том, что непрерывность вибраций является ключом к памяти и наследственности, включает в себя действие большего количества колес внутри колес, чем наше воображение может приблизиться к пониманию, а также что она предполагает, что эта сложность действия происходит в пределах компаса, который никакой невооруженный глаз не может обнаружить по причине его малости, так что мы переносимся в сказочную страну, с которой трезвые люди не должны иметь ничего общего, можно ответить, что случай со светом дает нам пример того, что мы действительно осознаем множество мельчайших действий, стомиллионную часть которых мы объявили бы за пределами нашего познания, если бы не могли неоспоримо доказать, что мы замечаем и считаем их все с весьма достаточной и достойной точностью.