««Вверх по стране»: Письма сестре из Верхних провинций Индии»

Вторник, 28 ноября.

Вчера мы совершили экспедицию в Мирзапур, центр коврового производства. Мы покинули лагерь без четверти шесть, при свете факелов, и проехали девять миль через всю страну в Мирзапур, оставив лагерь следовать своим прямым путем. Мы встретили обычный набор магистратов, судей, сборщиков налогов и т. д. с лодками, экипажами и тонджонами: переправились через реку; высадили Г., который отправился осматривать тюрьму и мануфактуры. Мы остались в лодке, чтобы зарисовать красивейший гхат, массу храмов и резьбы. Когда с этим было покончено, мы отправились осматривать дом богатого местного жителя, каждый дюйм которого расписан арабесками, выполненными местными художниками, и это очень любопытно. Затем мы осмотрели город, а потом отправились в дом мистера К., магистрата, где собралось все общество этого места — тридцать джентльменов и одна дама — и мы позавтракали в десять, когда уже были на грани голодной смерти. Превосходный мистер К., как честный судья, каким он и является, устроил для нас с Ф. гардеробную с двумя диванами, книгами и всеми удобствами. Майор Л. был на ланче: это человек, который поймал большинство тугов, и он рассказал мне такие ужасные истории о них. Храм, в котором они посвящают себя богине разрушения, находится в этом городе. Туги приносят там человеческие жертвы, когда могут их достать. Мы покинули Мирзапур в четыре и догнали наш лагерь в шесть. При свете факелов он выглядел красиво. Сегодня утром мы прошли еще десять миль, но где мы находимся, я не могу вам точно сказать. Думаю, это звучит как Гугга Ганге; во всяком случае, это так же хорошо, как и настоящее слово.

ГЛАВА VI.

Лагерь под Аллахабадом, 30 ноября 1837 г.

Я отправила вам один дневник два дня назад из места, которое, как выяснилось, называлось Бики. Вчера мы вышли в половине шестого, так как это был двенадцатимильный переход, а войска жалуются, если не добираются до места до того, как солнце станет жарким, поэтому у нас была получасовая поездка в темноте, а Ф. проехала верхом последнюю половину пути. Я ехала в экипаже, так как чувствовала себя неважно, а перед завтраком естественно чувствуешь себя больной и зябкой. Не то чтобы мне не нравились эти утренние переходы; погода такая английская и кажется такой здоровой, когда чувствуешь себя хорошо. Худшая часть перехода — это необходимость для всех, больных или здоровых, умирающих или живых, двигаться вместе с остальными. К счастью, для этого сделаны все возможные приготовления. Есть кровати на шестах для больных слуг и паланкины для нас, которые представляют собой не что иное, как кровати в ящиках. Я одолжила свой миссис С. Мы с Г. ехали на слоне через довольно красивую маленькую деревню вечером, и он был менее скучающим, чем обычно, но я никогда не видела, чтобы он ненавидел что-то так сильно, как эту лагерную жизнь. Я давно назвала свою палатку «Залом страданий». Ф. сказала, что это очень странно, так как все замечали, что ее палатка похожа на сказочный дворец.

«Моя не совсем такая, — сказал Г., — на самом деле я называю ее Дворцом скверны, она выглядит так убого». Вечером он сидел в моей палатке, и когда все занавеси опущены, все выходы из палаток так похожи, что он не мог найти, какая щель ведет к его жилищу; и в конце концов сказал: «Ну! Это тяжелый случай; говорят о роскоши, в которой путешествует генерал-губернатор, но я даже не могу найти крытый проход из Зала страданий во Дворец скверны».

Сегодня утром мы на противоположном берегу реки от Аллахабада, почти в миле от него. Потребуется три дня, чтобы переправить весь лагерь. Большинство лошадей и телохранители ушли сегодня и благополучно переправились. Слоны переплывают сами, но всех верблюдов, которых сейчас около 850, приходится перевозить на лодках: там сотни лошадей и волов, и 12 000 человек.

Я уверена, что миссис Триммер было бы приятно увидеть их всех на берегу сегодня вечером. Я вспомнила ее гравюру с израильтянами, переходящими Красное море — скудное изображение, но это было первое представление, которое мы имели об этом событии. Картина в Стаффорд-хаусе расширила мои представления, и теперь я думаю, что увидела все по-настоящему, и сама стала израильтянкой у Красного моря.

Аллахабад, 2 декабря.

Мы переправились через реку вчера утром в семь часов. Ганг и Джамна соединяются здесь, и это слияние делает воду настолько необычайно драгоценной и священной, что индусы приходят сюда со всех концов страны в паломничество. Богатые индусы издалека покупают эту воду, и вчера мы встречали вереницы паломников, несущих кувшины с ней, с которыми они отправятся дальше на юг, чем Калькутта.

У гхата нас встретило большое собрание местных жителей. Я ненавижу большие станции, а Аллахабад имеет очень современный, неинтересный, песчаный вид.

Дворец скверны выглядел сегодня утром особенно несчастным. Мебель Г., каким-то образом, была затоплена, и весь его запас комфорта состоял из одного тростникового стула и стола, и он позвал нас всех посмотреть на свою восточную роскошь. Я великодушно предложила одолжить ему кресло, которое подарил мне мистер Д. и которое постоянно является моим спутником, «моим добром, моим имуществом, моей домашней утварью», так что я не сомневалась, что оно в «Зале страданий». Я сказала своему маленькому амиру отдать его Лорду Сахибу, но он сказал мне потом: «Кресло леди тоже в реке, но я нашел кресло в другой палатке и посадил в него Лорда Сахиба». Мне кажется, я вижу, как он усаживает Г. в кресло. Мое, к счастью, в полной сохранности.

После обеда мы с Г. и неким мистером Б., довольно умным человеком, отправились посмотреть гробницы примерно в трех милях отсюда. Вы знаете, что это за люди, у которых есть гробницы, стоящие того, чтобы их увидеть — «Шах Хуссейн» или «Нур-Джахан» или что-то в этом роде.

Впрочем, гробницы были на месте, и мы с Ф. оставались там, делая наброски, пока совсем не стемнело, и задержали экипаж, а Г., мистер Б. и капитан М. поехали домой такой кружной дорогой, что обед остыл, прежде чем они вернулись.

Понедельник, 4 декабря.

Вчера у нас снова была церковная служба в лагере. Мы принимали посетителей в субботу вечером вместо утра, в качестве эксперимента, и это прошло гораздо лучше. Это больше похоже на естественный ход работы, чем в жару, и у нас были оркестр, чай, негус и сэндвичи. Это была настоящая вечеринка, гораздо больше, чем я ожидала; большая палатка для дурбара была совсем полна, и здесь они выглядят более светскими. Приходя вечером, Г. видит их, что они предпочитают, и что, как ни странно, нравится и ему. Сегодня у нас на обеде тридцать пять человек, а завтра тридцать семь. В четверг они дают нам бал, а в субботу мы уезжаем.

Лакхнау и Агра должны были стать двумя событиями путешествия, которые компенсировали бы скуку всего остального. Лакхнау был вычеркнут, потому что король не может встретиться с генерал-губернатором, а Б. не может примириться с таким нарушением этикета, так как бедный старик прикован к постели. Агра, говорят, находится в состоянии голода и нужды. Если так, конечно, было бы очень неправильно везти туда наш большой лагерь. Так что мы не увидим Тадж-Махал — единственную вещь, которая, как говорят все индийцы, стоит того, чтобы на нее посмотреть.

Здесь есть своего рода вдовствующая королева страны Гвалиор; ее стиль и титул — «Байза Баи». Она очень умна, была красива, и, некоторые говорят, красива до сих пор. Она не может вынести того, что является всего лишь вдовствующей Байза Баи; и будучи невероятно богатой, она подозревается в ведении интриг среди своих бывших подданных. Ее всегда посещали все великие властители, но Б. решил, что ни Г., ни мы не должны идти к ней. Она приняла это ужасно близко к сердцу и посылала послов, письма и подарки без конца, утверждая, что будет опозорена навсегда, если ее так пренебрежительно обойдут. Затем Б. сам пошел к ней и был либо уговорен, либо ему стало стыдно постоянно вставлять палки в колеса всем; он сам — палка и ничего больше. Теперь он хочет, чтобы Г. пошел: однако он не может выбить из головы его светлости то, что сам же туда вложил, и Г. не пойдет, но собирается послать нас — как раз то, что «Палка» хотел предотвратить.

Я так рада, хотя это доставляет нам много хлопот; но я рада из вредности.

Вторник, 5 декабря.

Наш большой обед вчера прошел очень хорошо. Впервые с тех пор, как мы покинули Калькутту, да и почти с тех пор, как мы покинули Англию, я вчера совершила приятную маленькую одиночную экспедицию. Г. уехал в местные школы и тюрьмы, а Ф. и У. уехали кататься. У меня всегда больше или меньше болит голова в день, когда приходят английские письма; они приводят меня в волнение, даже если все в порядке; поэтому я подумала, что было бы очень приятно сбежать от всех спутников, кроме Чанса, и сказала своему джемадару подать тонджон с другой стороны палатки, села в него и заставила их нести меня на три мили в поисках очень подходящего идола цвета пламени, который я приметила как хороший набросок в день нашего прибытия. Носильщики несут очень быстро на такое расстояние, и Чанс бежит рядом с креслом очень удовлетворительно. Боюсь, джемадар счел это неприличным и недостойным поступком, потому что он вывел каждого слугу, который у меня есть, семнадцать алых людей в общей сложности; и бедные хиркару, которые последние два года сидели со скрещенными ногами, бежали впереди изо всех сил, крича всем, чтобы уступили дорогу. Чанс счел это отличным развлечением и лаял все время. Мы проезжали мимо лагеря Наваба Банды, который приехал навестить Г. и имеет лагерь такой же большой, как наш, с такими странными раскрашенными лошадьми, бьющими копытами вокруг него. Я нашла своего идола, сделала прекрасный цветной набросок с большим количеством венецианской красной краски и вернулась как раз к тому времени, когда стемнело.

Местность здесь отвратительная, и я не могу представить, почему она нравится резидентам. Очень похоже на Калькутту, без ярко-зеленой травы или преимуществ города, кораблей, магазинов и т. д.

Я ходила утром с капитаном М. посмотреть местную женскую школу, которую некоторые дамы хотели, чтобы я увидела. Я не питаю к ним ни малейшего уважения (к школам, а не к дамам). Местные жители забирают маленьких девочек оттуда, как только они обручены — в семь или восемь лет — и даже до этого возраста дети не приходят, если им за это не платят. После этого времени их больше не видят и о них ничего не знают, и никогда не было ни одного случая обращения; так что есть что-то в том, что они читают Библию так же, как любую книгу сказок, что, я думаю, скорее неправильно, чем правильно. Эти дети, казалось, читали ее более бегло, чем кто-либо из тех, кого я слышала, и учительница говорила на хиндустани точно как местная жительница, и, вероятно, задавала очень хорошие вопросы.

Дети выглядели очень бедными; и, к счастью, половина потолка школы обвалилась, пока я была там, из-за успешной работы белых муравьев, что дало дамам возможность заметить, что их средства в очень плохом состоянии. Все эти зрелища очень дороги, и я никогда точно не знаю, чего от нас ожидают. Я дала 15 фунтов за всех нас троих, но это очень странная система у здешних добрых людей, что они никогда не признают никаких пожертвований. Предполагается, что это дар Провидения; так что, удовлетворительно это для них или нет, остается загадкой.

ГЛАВА VII.

Четверг, 7 декабря 1837 г.

Вчера утром у нас была свадьба; палатка была превращена в очень хорошую часовню. Мисс Х. была очень мило одета и выглядела очень хорошо. Мистер Г. был необычайно счастлив.

Мистер И. всегда напоминает мне Р. Он не мог соорудить алтарь по своему вкусу и расхаживал по палатке, как раз в манере Р.

Он с огромным презрением отнесся к моей идее попробовать парадные попоны слона, которые алые, расшитые золотом; но я послала за ними, и вы не можете себе представить, какой прекрасный алтарь мы сделали, с четырьмя креслами в качестве перил и коврами и бархатными подушками спереди. Это было довольно живописно, только мы были вынуждены предупредить мистера Г., чтобы ни он, ни Х. не падали в обморок в сторону алтаря, потому что тогда все это рухнуло бы с грохотом. Она плакала меньше, чем я ожидала; но, в самом деле, ее дух был очень поддержан красивой шалью, которую подарил ей Г.

Вчера у нас был тихий обед. Большая часть лагеря обедает на большом свадебном обеде, который дает родственник А.

Юный принц Генрих Оранский находится в Калькутте, и сегодня утром мы услышали, что он решил приехать даком (путешествуя день и ночь в паланкине) и присоединиться к нам. Он догонит нас примерно во вторник или среду, между этим местом и Канпуром.

Г. не может ждать его здесь, но мы оставляем капитана М., чтобы привезти его, и он привозит дополнительного адъютанта из Калькутты.

Мы собираемся поставить Джайлса во главе его штата и организуем для него охоту на тигров и т. д. по дороге. Я очень рада, что он едет. Его отец написал такое милое письмо Г. о нем, и будет легко развлечь мальчика в лагере.

Сен-Клу [B] в экстазе от приезда принца.

[B] Повар генерал-губернатора.

Он был поваром у принца Оранского в Гааге и знал этого мальчика ребенком — «un jeune homme charmant! — toujours le chapeau à la main — si poli, si gentil! — Allons, madame, je vais parler au khansamah; nous allons faire bonne chère. Il ne se plaindra pas de son diner, Dieu merci!»

Б. побежден с большими потерями, и завтра мы идем к Байза Баи. Некая миссис ——, ее большая подруга, была здесь сегодня утром, во-первых, чтобы принести Чансу пару золотых браслетов и пару серебряных браслетов, которые были сделаны для него молодым офицером, видевшим его в Барракпуре, и который оставил их, чтобы предложить Чансу во время его пути. Вы никогда не видели такой хорошей фигуры, как он, и он ходит точно так же, как местные женщины, когда их лодыжки покрыты браслетами.

Затем миссис —— пришла сказать, что Байза Баи попросила ее прийти и переводить для нас, что будет большим утешением. Она говорит, что Байза Баи сказала ей: «Я хочу устроить для мисс Иден местный бал и ужин. Думаю, мне лучше купить дом побольше». Она остановила это; и теперь, чтобы сэкономить нам пять миль пыльной дороги, Баи приедет в свои частные палатки, которые разбиты всего в миле отсюда.

Суббота, 9 декабря.

В четверг у нас был бал — особенно сонный — возможно, моя вина, так как я не могла открыть глаза; но танцы казались сонными, учитывая степень практики, которую должны были иметь танцоры.

Там была старая миссис —— с совершенно белыми волосами и милым чепчиком поверх них, которая с некоторым духом прыгала в каждой кадрили, но большинство молодых людей были очень вялыми. У нас было много тостов и речей; но так как они поняли, что мы любим ранние часы, они заказали ужин в одиннадцать, и после ужина, к счастью, у меня пошла кровь из носа, что было отличным предлогом, чтобы уйти.

Все остальные чувствуют себя гораздо лучше от маршировки. Ф. находится в состоянии здоровья и активности, совершенно не имеющем равных, и с действительно хорошим цветом лица. Г. ненавидит свою палатку, свой марш и все это дело так активно, что не замечает, как хорошо он себя чувствует. Я никогда не буду считать палатку удобной, но я не ненавижу ее так сильно, как Г., из-за праздности жизни; и я бы прошла через гораздо больший дискомфорт ради прохлады по утрам.

Вчера мы нанесли визит Байза Баи. Юная принцесса приехала за нами, но так как мы не могли гарантировать, что наши палатки будут настолько частными, насколько должны быть, Б. попросил ее через занавески ее паланкина не выходить и сказал, что мы последуем за ней немедленно. Итак, мы отправились в одном экипаже, а У. и три других адъютанта в другом, и множество слуг и охраны, и ее паланкин несли рядом с нашим экипажем, с шестью ее айями, бегущими рядом, и маратхской всадницей, всю в драгоценностях, скачущей позади, и сотнями диких на вид всадников в таких живописных костюмах, скачущих взад и вперед, и дядей принцессы на слоне, которого они раскрасили в ярко-зеленый и синий цвета, и который шел полным рысью, что, я думаю, было очень вредно для костей «моего дяди». Это была странная, дикая на вид процессия, совсем не похожая на все, что мы видели до сих пор. Визит к Баи был очень похож на любой другой местный визит.

Она умная на вид маленькая старушка, с остатками красоты. Она осыпала нас драгоценностями, в основном жемчугом и изумрудами, и было по пятнадцать подносов для Ф. и меня, наполненных красивыми шалями, марлей и т. д. — вы никогда не видели таких сокровищ. Однако проницательная старушка прекрасно понимала, что все они перейдут Компании, и после того, как мы ушли, была убеждена мистером Б. оставить их; но она сказала нам конфиденциально и нечестно, что драгоценности были специально приготовлены для нас, а худшие предметы того же рода будут отправлены со списком, который всегда дают мистеру Б., так что он не сможет предъявить никаких прав на эти. Мы посмеялись и заверили ее, что это не обычный английский обычай, и она очень охотно забрала их все обратно, кроме двух маленьких колец, которые мы оставили в обмен на наши. Мое было сделано из жемчуга в форме митры, и оно так красиво смотрелось на хвосте Чанса, что У. хотел обратиться к Б., чтобы узнать, не откажется ли он от прав Компании только в пользу этого кольца и этого хвоста!

Муфти-ка-Пурва, воскресенье, 10 декабря.

Вчера они ошиблись во времени и разбудили нас в половине пятого, что дало нам час езды в темноте по очень плохой дороге и час ожидания завтрака. Я никогда не видела такой отвратительной страны, и это очень уродливая станция. «Дворец скверны» выглядит особенно поразительно, так как пыль фактически окрасила палатки в коричневый цвет, а отвращение Г. превращает его в желтый.

Он мечтает вернуться в Калькутту. Погода стала намного прохладнее и приятнее, я не могу с ним согласиться.

Куссия, понедельник, 11 декабря.

У нас был шестнадцатимильный переход, как раз столько, сколько могли выдержать слуги и войска, и мы ехали в экипаже более трех часов.

Г. и Ф. проехали верхом последние пять миль. Мы стоим лагерем под деревьями, и это выглядит красивее. Король Ауда прислал своего повара сопровождать нас в течение следующего месяца, и вчера, когда наш обед был накрыт, его хансама и китмутгары прибыли со вторым обедом, который они поставили рядом с другим, и то же самое было за завтраком сегодня утром. Некоторые блюда очень хороши, хотя слишком сильно приправлены специями и ароматизированы для английского вкуса. Они делают некоторые блюда с асафетидой! но мы придерживаемся риса, плова и карри. Сен-Клу так сердится из-за них.

Король также прислал борзых и охотников, и много красивых ястребов, и мы собираемся на охоту сегодня после обеда, если слоны отдохнут после долгого перехода. Завтра мы с Ф. намерены свернуть из лагеря в место под названием Курра, где есть несколько красивых гробниц, и у нас там будет палатка с завтраком и ланчем. Это в трех милях от лагеря, и все наше прохладное светлое время было бы потеряно, если бы мы ездили туда и обратно из лагеря.

Кистогур, среда, 13 декабря.

Наша охотничья экспедиция была в грандиозном масштабе, охотники, копьеносцы и сокольники в изобилии, двенадцать слонов и пять миль открытой местности, и результат был в том, что мы убили одну невинную и ничего не подозревающую черную ворону и двух ручных рисовых птиц, которых один из сокольников тихо выпустил. Но это было грандиозное зрелище, и я сделала редкий набросок некоторых людей.

Мы с Ф. отправились в Курру вчера утром и обнаружили три палатки, разбитые напротив красивой гробницы. Г. и капитан Н. оставили нас после того, как увидели две или три руины, и мы остались рисовать с П. и М. до времени завтрака. Мания рисования распространяется, к счастью, ибо так как эти молодые джентльмены должны ехать с нами, это будет большим благословением как для них самих, так и для нас, если они тоже смогут рисовать. П. завел альбом и, кажется, хорошо рисует. Эти маленькие тихие лагеря очень приятны после большого пыльного лагеря.

У. собирался стрелять в Курре; он всегда едет накануне, так как ненавидит рано вставать и любит жить один; но вчера вечером произошла какая-то ошибка с его палаткой, и когда он прибыл с уставшей лошадью по проселочной дороге, там не было ничего, кроме его кровати, никакой палатки, и все слуги спали вокруг большого костра. Слуги сказали: «О, Сахиб ушел очень рассерженный».

Мы отправились на наших слонах в четыре часа, чтобы осмотреть форт, старую руину на настоящей крутой скале, с отличным видом на страну Ауд с высоты птичьего полета. Конечно, холм — ценная вещь. Затем мы присоединились к лагерю через четыре мили старых храмов и гробниц, и земля была такой же неровной, как в Исткомбе. В целом, Курра нам подошла.

После этого у нас был довольно большой обед.

Фаттехпур, 15 декабря.

Вчера мы были в очень скучном месте под названием Туррия и даже не были искушены выехать из лагеря. Оркестр играет после обеда, между пятью и шестью, что я установила, потому что за обедом невозможно слушать с комфортом; и он действительно играет так красиво, что жаль не слушать его.

Вся наша компания прогуливается взад и вперед по тому, что мы называем Хай-стрит, прямо перед нашими палатками. Семейство И. с двумя детьми: он устраивает забег со своим сыном, а затем помогает грузить верблюда. «Викариат» — это всегда та палатка, которую сворачивают первой. Семейство А. ускользает по переулку А, позади своей палатки, потому что в ее нынешнем положении она стесняется показываться на глаза; семейство С. занимает слона. Полковник П. ходит взад и вперед, ожидая возможности помочь миссис Р. слезть с лошади, и жалеет, что она вообще ездит верхом вместе с мужем.

Миссис Л. ковыляет со своим маленьким ребенком, а Л. вечно находит предлог, чтобы не гулять с «дорогой Кэрри». Офицеры эскорта и их жены занимаются своими домашними делами; адъютанты и доктор собираются кучкой на своей стороне улицы с газетами и кальянами. У У. кальян стоит перед палаткой, Ф. сидит с ним, и они подкармливают его собак и слонов. Г., я и Чанс сидим перед моей палаткой. В целом это своего рода публичное собрание, где каждый понимает, что все заняты своим семейным счастьем, и никто не обращает ни малейшего внимания на остальных.

Фаттехпур, 16 декабря.

Принц Оранский прибыл вчера в два часа. Это светловолосый, тихий на вид юноша, очень застенчивый и молчаливый. Казалось, он ничуть не утомился после десяти дней и ночей в паланкине. Мы отправили за ним карету за несколько миль, приложив кое-что из еды. Г. настоял, чтобы он попробовал теплую ванну, и пять минут спустя увидел, как несут его собственную заветную зеленую лохань.

«Этого я действительно не потерплю, — сказал он. — Если он заберет мою лохань, между нами и Голландией немедленно начнется война. Я захвачу Батавию и прикажу пушкам в форте Уильям немедленно открыть огонь по «Беллоне»».

После обеда мы все отправились на слонах; капитан А. (голландский капитан и наставник), капитан С. и все остальные. Принц ехал на моем слоне; мы видели несколько прекрасных мечетей и руин. Кроме того, здесь лагерем стоят около двадцати местных вождей, которые приехали издалека, чтобы встретиться с Г.; так что для нашего гостя было множество диковинных зрелищ.

В понедельник мы снова выступаем, и я полагаю, что Ф. и я отправимся в Лакхнау на следующей неделе, из Канпура.

Это письмо должно быть отправлено.

ГЛАВА VIII.

Махараджпур, среда, 20 декабря 1837 г.

Я позволила трем или четырем дням промелькнуть с тех пор, как мой последний огромный дневник был начат во Фаттехпуре.

Мне нужно было ответить на такое количество писем в других направлениях, а кроме того, наш юный принц отнимает много моего времени, поскольку здесь для него все в новинку, и он, кажется, удивлен лошадьми, верблюдами, слонами и т. д. Он постоянно спрашивает, не перевернется ли карета, что не такой уж неестественный вопрос, ибо дороги настолько плохи, что удивительно, как она не переворачивается постоянно; но моряк сумел бы выпрыгнуть, и я смею сказать, в его возрасте ему бы даже понравилось, если бы карета перевернулась.

Вчера все джентльмены отправились на охоту в Сераджпур. Ф. и я с большим трудом остались в лагере, потому что наши лошади, хотя мы и меняем их каждые пять миль, выбились из сил окончательно. Песок местами доходит до половины колес.

Г. впервые стрелял со слона, что считается очень трудным, пока люди не привыкнут стоять у него на спине, и он убил трех зайцев и трех перепелов. Мистер Т. убил единственного нильгау, которого удалось увидеть, но в целом они были очень довольны тем, что вообще хоть что-то нашли.

Канпур, 21 декабря.

Принц был твердо намерен сделать набросок вчера после обеда, так как видел, что мы все рисуем. Все наши слоны устали от долгих переходов, которые у нас были последние два дня. Однако это внимательное существо, «сосед Ауд», прислал нам сегодня утром шесть новых, так что Г. и я сели на одного, а Б. с принцем — на другого, П. — на третьего рядом с ним. Мы обнаружили очень красивый индуистский храм и все принялись за рисование.

Принц слез со своего слона, потому что сказал, что его слишком трясет, и он составил бы хорошую картину, сидя в моем тонджоне, в окружении толп копьеносцев и носильщиков; Б., который не рисует, в позе смиренной скуки стоит рядом с ним, а он сам, похожий на юного Георга III на семишиллинговой монете, вглядывается в храм и размышляет, как бы ему начать. Впрочем, его это позабавило, и он провел с тех пор несколько часов, подправляя рисунок.

Сегодня утром мы совершили один из наших торжественных въездов в Канпур, или, вернее, к нему; ибо никакого особого Канпура не видно. Но мы проехали по миниатюрной равнине к нашим палаткам.

Ф., Г. и все джентльмены, даже И. на своем толстом пони, въехали верхом, а принц Генрих, его капитан, П. и я приехали в открытой карете. Нас встретили толпы офицеров, было два кавалерийских и два пехотных полка, пушки и оркестры, и в целом это было именно то зрелище, которое стоит увидеть иностранцу, и им, по-видимому, это понравилось. Но начали мы с того, что четыре молодые лошади в карете заупрямились. Они либо не могли, либо не хотели тащить карету через плохой участок, так что в конце концов я предложила, чтобы сэкономить время, пересесть на наших слонов, которых, к счастью, следовало за нами несколько.

Канпур, суббота, 23 декабря.

Г. давал свой дурбар через час после нашего прибытия, а вечером того же дня у нас был прием, ибо это одна из тех ужасных больших станций, где нет шансов выполнить все наши обязанности, если мы потеряем хоть час времени.

Хорошо, что мы поставили большую палатку, ибо на нашем приеме было от 200 до 300 человек. К счастью, я подумала, что можно устроить танцы, которые нравятся принцу Оранскому, и они настелили пол в палатке, пока он не стал гладким; так что танцы прошли очень хорошо.

Это было тем более важно, что, собрав все стулья и диваны из всех остальных палаток, мы не могли набрать и сотни мест, поэтому было необходимо, чтобы часть гостей постоянно танцевала.

Среди гостей было два или три старых калькуттских лица, которых трудно было назвать по имени, но было легко сделать вид, что рада их видеть, и сказать: «Что! Вы здесь?», хотя я презирала себя за то, что понятия не имела, кто «вы». Я вижу, что это одна из тех переполненных станций, где лучше не утомлять слабеющую память попытками вспомнить имена. Тридцать пять из них обедали с нами вчера, но я не стала ни мудрее, ни хуже. Вчера утром мы ходили на благотворительную распродажу, которую отложили ради нас. Нам было крайне трудно избавиться от необходимой суммы денег, но благодаря покупке платьев, накидок и чепчиков для всех маленьких А., С. и И. в лагере, это было наконец достигнуто.

Понедельник (Рождество), 25 декабря.

Я должна вернуться к своему дневнику, дорогая; но, только что вернувшись из церкви, я должна начать с того, что пожелаю тебе и твоим много счастливых Рождеств. Это наше третье Рождество, так что, как бы ни говорили против этого внешние обстоятельства, время действительно движется вперед. Не знаю почему, но сегодня я в особенно «индийски» подавленном настроении. Для Рождества здесь такое ужасное смешение видов и звуков. Слуги развесили гирлянды на дверях наших палаток, и (что очень неправильно) моя душа содрогнулась, когда они все собрались и на своем наречии пожелали нам, полагаю, счастливого Рождества.

Каким-то образом отвращение к звучащему вокруг нас языку хиндустани охватило меня совершенно необъяснимым образом.

Затем, хотя ничто не могло быть лучше того, как мистер И. провел службу, все же это было в палатке, и неестественно, и мы стояли на коленях как раз там, где в субботу на дурбаре сидели принц Лакхнау, его сын и их свита в тюрбанах, и не было никого, кроме Г., с кем я чувствовала бы настоящее единение сердца и чувств. Так что, видишь ли, я просто поплакала о тебе и некоторых других, и смею надеяться, что после завтрака мне станет лучше.

Вернусь к своему дневнику. У Г. был тяжелый рабочий день в субботу, как и у всех остальных. Мы дали завтрак наследнику престола Лакхнау и шестидесяти гостям; это максимальное число, которое мы можем разместить.

Четыре адъютанта отправились в семь утра в его лагерь (пять миль), чтобы привезти его. У. и мистер П. встретили его на полпути; Б. — еще через милю; а затем Г., принц Оранский и все главные офицеры станции — в конце нашей улицы.

Каждый из них ехал на слоне, и столкновение при встрече было очень забавным. Множество хауд было сломано, и это чудо, что никто не погиб, ибо наваб разбрасывает деньги по пути, и туземцы лезут под слонов, чтобы их подобрать. Г. и наваб обнялись при встрече, и гость пересел в хауду хозяина, в каковой дружеской манере они и прибыли.

Ф. и я заняли свои места в палатке для дурбара по левую руку от его светлости, а миссис А., миссис Б., миссис Дж. и миссис И. — позади нас. Мы не могли пригласить никого из дам станции из-за нехватки места.

Дурбар, речи и комплименты были такими же, как обычно, за исключением того, что это сын настоящего короля, так что подарки, которые вручил Г., были действительно щедрыми, а также он первый туземец, который ел вместе с нами.

Сен-Клу устроил нам великолепный завтрак. Г. насыпал сахар и добавил сливки в чай наваба, а наваб угостил его пловом. Затем он положил ломтик поджаренного хлеба с маслом (довольно холодный и жирный) на одну тарелку для меня, а другой — для Ф., и Б. внушительным тоном произнес: «Его Королевское Высочество посылает Большой Леди это, а Маленькой Леди — то», и мы выразили безмерную благодарность. В конце завтрака принесли два кальяна, чтобы вожди могли покурить вместе, и третий — для полковника Л., британского резидента, чтобы его значимость поддерживалась в глазах лакхнауцев, показывая, что ему позволено курить за столом генерал-губернатора. Старый хансаман мудро позаботился о том, чтобы не класть табак в кальян Г., хотя он выглядел очень величественно и внушительно со своим шлангом и розовой водой. Г. говорит, что был в полном отчаянии; он никак не мог заставить его издавать правильный булькающий звук.

После завтрака мы вернулись в дурбар, были вручены подарки и почетные одежды двум членам его свиты, и в целом это заняло два часа. Впрочем, это было действительно прекрасное зрелище, хотя и утомительное. Я попросила мистера Д. поменяться со мной местами и сделала отличный набросок этого невероятно толстого принца с его жемчугом, изумрудами и золотом, и Г. рядом с ним. Принц Генрих был очарован представлением и сказал Джайлсу, который явно пользуется его доверием: «Надеюсь, король Лакхнау даст мне подарки, потому что я могу их оставить; а можешь ли ты оставить их себе, если получишь?» Джайлс ответил: «Нет; он слуга генерал-губернатора, и ему не позволено оставлять подарки». «О! скажи, что ты мой слуга, и тогда Б. не сможет тронуть твои подарки», — сказал принц Генрих. Джайлс рассказал мне эту историю с ухмылкой восторга, и я могла лишь сказать словами Фальстафа: «Он, право, самый сравнительный, самый негодный, милый юный принц. Право, способный развратить святого».

ГЛАВА IX.

Канпур, 28 декабря 1837 г.

Мой дневник в плачевном состоянии, фактически уничтожен тем количеством событий, которые я должна была бы в него внести, если бы оставалось хоть немного времени на писанину.

Во вторник утром принц Ауда ответил на наш завтрак своим приемом в его палатках, которые были разбиты примерно в пяти милях отсюда. Ф. и я ехали в карете до последней минуты, когда нам пришлось пересесть на слонов, но остальным беднягам пришлось трястись всю дорогу. Палатки принца Ауда очень большие, и он пригласил всю станцию, и с его количеством войск и странного вида слуг это было очень любопытное зрелище, и он все устроил очень по-джентльменски.

Подарки были очень великолепными. Он специально заказал для Ф. и меня два бриллиантовых гребня, оправленных на европейский манер. Они стоят по меньшей мере по 1500 фунтов каждый, и что огорчает Б., так это то, что их бесполезно дарить снова, поскольку туземцы не могут найти им никакого применения; были также две прекрасные пары серег, с одиночной необработанной изумрудной каплей и одним крупным бриллиантом наверху, действительно красивые камни, не те, что так распространены здесь, полные изъянов. Подносы с шалями были такими же, как обычно, но драгоценности были изготовлены специально, и принц Ауда попросил разрешения показать их нам лично, хотя общим и глупым обычаем считается не обращать внимания на то, что дарят.

Это первый раз, когда подарки возбудили мою алчность. Не гребни — я стала слишком стара для гребня; но эти изумрудные серьги! Я бы хотела их, а ты? Вероятно, они будут проданы в Дели.

Во вторник вечером станция устроила нам бал и ужин, а в среду утром в восемь часов У., П., Ф. и я отправились в двух багги, которые довезли нас до понтонного моста; за ним мы нашли наших слонов, которые перевезли нас через три мили песка, совершенно непроходимого для кареты, а затем мы пересели в паланкин-карету.

Наши собственные двенадцать лошадей везли нас этапами по пять миль до палатки короля Ауда, которую он приказал поставить для нас и где его повар приготовил для нас грандиозный завтрак. Затем три смены его лошадей повезли нас дальше в Лакхнау. Его кучера были одеты почти так же, как наши, и правили вполне сносно; но дорога была настолько ужасно плохой, что нас трясло в карете самым некомфортным образом, и мы были покрыты пылью. Я чувствовала себя совсем как мадам Дюваль в «Эвелине», после того как капитан тряс ее и валял в канаве. Король прислал нам охрану на всем пути, такие красивые фигуры! Все в алом и зеленом, с медными тазами на головах, со щитами и копьями. Как раз когда мы подъезжали к городу, мы проезжали мимо принца Оранского, капитана А., капитана К., М. и Джайлса, которые все еще были в своих паланкинах, хотя уехали с бала еще накануне вечером.

Резиденция — это прекрасный дом, не слишком обставленный, но из окна открывается прекрасный вид, что редкость в этой стране.

Мы застали Розину и Майру в полном отчаянии. Они прибыли со всеми нашими вещами и всеми нашими слугами-мужчинами двумя днями ранее и почему-то оказались совершенно беспомощными и не выяснили, где достать еду. Майра, горничная Ф., португалка, может есть что угодно и обедает после наших слуг; но Розина, будучи мусульманкой, может есть только определенные вещи, и они должны быть приготовлены в медном горшке, называемом «лота»; а майор Дж. сказал ей не брать свою «лоту», ибо в резиденции они найдут все приготовленное мусульманами. Поэтому она и Майра мудро сидели и плакали, вместо того чтобы пойти на базар и купить то, что им нужно. Однако, как только мы приехали, они убедились, что их не убьют и не заморят голодом, и проявили себя отличными горничными.

Мы отправились рано в среду утром в двух королевских каретах и осмотрели гробницы Саадат Али и его жены. Очень красивое здание, но жене не позволили сделать никаких маленьких наверший на куполе ее гробницы, что подло. Затем в «Констанцию», своего рода замок в прекрасном парке с джунглями, построенный старым генералом Ла Мартином, который приехал в Индию рядовым солдатом, а умер, имея состояние более миллиона. Хотела бы я, чтобы мы приехали в те времена.

Он оставил свой дом в Констанции обществу. Любой европеец, нуждающийся в смене климата, мог приехать со своей семьей и жить там месяц, а если нужно — и дольше, если только другая семья не нуждалась в нем. Это было бы большим удобством для немногих англичан в Ауде, особенно для бедных офицеров; поэтому, конечно, в течение тридцати лет Верховный суд сомневался, означало ли завещание то, что оно означало, и дом приходил в упадок; но теперь решено, что люди могут там жить, и все будет отремонтировано.

Затем мы отправились в Дилкушар, загородный дворец короля, очень красивый, а затем к гробнице бывшего короля, где есть серебряные тигры в натуральную величину, серебряная рыба, серебряная мечеть и всякие диковинки, а также священники, которые читают Коран день и ночь. Затем мы вернулись домой завтракать и отдыхать, а джентльмены отправились в тюрьму, чтобы посмотреть на некоторых тугов.

Вы слышали о них раньше, почтенная группа из многих тысяч человек, которые считают делом религии заманивать и убивать путешественников, что они делают так искусно, что «туги» процветали 2000 лет, прежде чем их обнаружили.

Один капитан Г. здесь является одним из их главных официальных преследователей, но, живя среди тугов, он, очевидно, привязался к ним и приобрел скрытую тягу к удушению. Один из тугов в тюрьме сказал джентльменам: «Я убил триста человек с тех пор, как начал»; а другой сказал: «Я сам убил только восемьдесят, но мой отец сделал гораздо больше».

Затем они разыграли между собой сцену туги. Некоторые из них притворились путешественниками, а другие присоединились к ним, льстили им, просили их сесть и покурить, а затем указывали на солнце или птицу; и когда путешественник смотрел вверх, петля в одно мгновение оказывалась у него на шее, и, конечно, как настоящий путешественник, он был бы похоронен через пять минут.

Затем они набросили петлю на одного из суваров полковника Л., который проезжал мимо, просто чтобы показать ему, как они могли бы его задушить. Я думаю, это большой позор — позволять им повторять свои роли, но они действительно верят, что лишь выполняли свой долг. Они говорят, что не стали бы красть из дома или палатки, но у них есть своя профессия, и все эти люди очень сожалеют, что не могут научить своих сыновей идти по правильному пути.

После обеда мы отправились посмотреть Имамбару и Руми-Дарвазу, два самых великолепных туземных здания, которые я видела до сих пор. Около недели усердного рисования среди них было бы действительно приятно, а у нас было всего полчаса. Однако мы увидели очень много за это время, и нам необычайно повезло с погодой. Она как раз подходящая, своего рода весенний день; очень приятно.

В пятницу утром мы отправились с большой помпой на встречу с принцем Лакхнау (который приехал вместо Г.). Это была почти такая же встреча, как в Канпуре; но принц устроил нам после этого завтрак во дворце, который мы очень хотели увидеть и который был совершенно в духе «Тысячи и одной ночи», как я и предполагала.

Трон золотой, с балдахином, зонтиком и колоннами, покрытыми парчой, вышитой жемчугом и мелкими рубинами. Наш толстый друг принц был одет под стать своему трону. Появились и все его братья, не менее двадцати — довольно невоспитанные молодые люди; а во время завтрака выступали фокусники, танцовщицы-научи и музыканты, все усердно исполнявшие свои обязанности.

Покойный король спился до смерти около шести месяцев назад; а затем произошла своего рода революция, проведенная полковником Л. (который был почти убит в этом дворце), в результате которой нынешний король был возведен на престол; так что это еще ранние дни для исполнения королевских обязанностей. Мистер Б. зашел к старому королю, который почти прикован к постели, и сказал, что был очень тронут этим стариком. Он перевел ему письмо Г., в котором Г. писал, как он был доволен манерами его наследника, и старый король поднял глаза и протянул руку своему сыну, который встал и трижды поклонился до земли. Мистер Б., который почти туземец в языке и знает их досконально, сказал, что был очень тронут; так редко туземцы проявляют какие-либо эмоции подобного рода.

После завтрака была травля диких зверей — слоны, носороги, бараны и т. д., но мы извинились, так как на этих боях часто случаются несчастные случаи. Все джентльмены пошли, и Джайлс тоже, и они были в полном восторге и сказали, что мы должны были это видеть.

После обеда мы отправились посмотреть королевскую яхту, которую он украсил для нас, а затем его сад. Такое место! Единственная резиденция в Индии, которой я позавидовала. Помнишь, где в «Тысяче и одной ночи» Зобеида ставит свой «сад наслаждений» против «дворца картин» халифа? Я уверена, что это был «сад наслаждений»!

В нем четыре небольших дворца, обставленных на восточный манер, с бархатом, золотом и мрамором, с арабесковыми потолками, апельсиновыми деревьями и розами повсюду, с множеством диких попугаев ярких цветов, мелькающих вокруг. А в одном дворце была огромная ванная комната из белого мрамора, арки пересекались во всех направлениях, а мрамор был инкрустирован сердоликом и гелиотропом; и в каждом углу дворца были маленькие фонтаны; говорят, даже во время жарких ветров там прохладно от количества бьющей воды; а на веранде было разложено пятьдесят подносов с фруктами и цветами для нас — чем и воспользовались слуги. Это было действительно очень красивое зрелище. Затем мы отправились на конюшню, где были выставлены лошади; самая любопытная была качская лошадь (Кач, я полагаю, это название особого района, но я никогда не задаю вопросов, я ненавижу информацию). Она выглядела так, будто у нее на спине вырезали седло из баранины. Сказали, что на ней очень легко ездить, но она склонна спотыкаться.

В субботу утром у полковника Л. должен был состояться ответный завтрак для наследника, но это сделало бы наше возвращение очень поздним; поэтому его заменили фейерверком вечером. Мы вернулись во дворец после обеда, или, вернее, в другой дворец на реке. На противоположном берегу была иллюминация огромными буквами: «Боже, храни Джорджа лорда Окленда, генерал-губернатора Индии», «Боже, храни короля Ауда», а затем стояла точка, и «Полковник Л., резидент Лакхнау» стояло отдельно. Должен ли он быть храним или нет — не упоминалось; написано было не очень грамотно, но от чистого сердца. Мой джемадар спросил меня потом: «Видела ли Ледишип «Боже, храни моего Лорда»? Я счел это очень превосходным, очень изящным». Река была покрыта плотами, полными фейерверков, а лодки впереди были нагружены танцовщицами-научи, которые продолжают танцевать, смотрят на них или нет. Принц Оранский был очарован своим вечером.

ГЛАВА X.

Канпур, Новый год, 1838 г.

Еще один год! Ты будешь почти на полпути к его окончанию, когда прочтешь это.

Я была так благодарна тебе за те отрывки из Чарльза Лэма. Я видела это о двух полушариях в какой-то газете и с тех пор жаждала получить эту книгу.

«Журнал Боза» разочаровывает. Хотела бы я, чтобы он не смешивал свое великое имя Пиквика с более низкими произведениями. Странно, как долго ты писала о Пиквике, и все же я все время чувствовала, хотя мы здесь и не судьи в вопросах веселья, что это должно быть повсюду самая умная вещь, появившаяся в наше время. Я смеялась двадцать раз над этой книгой. К тому же из Пиквика всегда можно найти цитату на все, что происходит где угодно.

Тот мистер К., из ——, который живет с нами уже месяц и который восхищается Чансом как умным демоном, но боится его, всегда говорит, если Чанс подходит к нему во время десерта: «Принесите немедленно пирожное! хороший старый Чанс! хороший маленький пес! пирожное идет», — так похоже на Пиквика и его «хорошую старую лошадь».

Мы вернулись из Лакхнау в субботу без происшествий, если не считать поломки задка кареты; что, учитывая состояние дорог, было удивительно. Я никогда не чувствовала такой тряски, и в середине дня было очень жарко; а Г., который не верит в усталость, пригласил двадцать пять человек на обед.

Мы расстались с принцем Оранским в Лакхнау, что несколько сэкономило нам хлопот. Ему понравился его визит, я полагаю, хотя он его не слишком взволновал.

Пыль в Канпуре была просто ужасной последние два дня. Люди теряют дорогу на равнинах, и все полно пыли — книги, обед, одежда, все. Мы все ненавидим Канпур. Именно здесь мы впервые попали в голодающие районы. У них не было дождя полтора года; весь скот погиб, а люди либо умирают, либо ушли.

Их здесь нанимает правительство; каждый мужчина, женщина или ребенок, который хочет сделать подобие дневной работы, получает за это плату, и есть подписка на кормление тех, кто вообще не в состоянии работать. Но многие, кто приходит издалека, умирают от первой же пищи, к которой прикасаются. По утрам на равнине находят до двадцати мертвецов.

Повра, четверг, 4 января.

Мы покинули Канпур во вторник, и теперь, когда мы вне досягаемости районных обществ и т. д., бедствие просто ужасно.

Ты не можешь себе представить ужасные зрелища, которые мы видим, особенно дети; во многих случаях это настоящие скелеты, кости проступают сквозь кожу, без лохмотьев одежды, и совершенно не похожи на человеческих существ. Наш лагерь, к счастью, приносит больше пользы, чем вреда. Мы получаем все наши припасы из Ауда и можем раздать больше, чем любые другие путешественники.

Мы начали вчера раздавать еду вечером; было около 200 человек, Джайлс и старый хансаман раздавали ее, а я пошла с майором Дж., чтобы посмотреть на них, но не смогла остаться. Мы не можем сделать больше, чем даем, а зрелище слишком шокирующее. Женщины выглядят так, будто их уже похоронили, их черепа выглядят так ужасно.

Я уверена, что нет такого рода насильственного злодеяния, которое я бы не совершила ради еды, имея голодающего ребенка. Я бы не стала останавливаться, чтобы подумать о правах или неправоте дела.

Как обычно, дорогой Шекспир знал все об этом. Он, должно быть, был в Канпуре во время голода —

Famine is in thy cheeks,

Need and oppression startle in thine eyes,

The world is not thy friend, nor the world’s law.

Then be not poor, but break it.

Г. и я спустились к конюшням сегодня утром перед завтраком и нашли такого жалкого маленького ребенка, что-то вроде старой обезьяны, но со стеклянными, глупыми глазами, под присмотром другого маленького несчастного шести лет. Я уверена, ты бы рыдала, видя, как этот маленький атом набросился на чашку молока и как маленький брат кормил его. Розина с тех пор нашла мать, но она тоже скелет, и говорит, что месяц у нее не было еды, чтобы дать ему. Доктор Д. говорит, что он не выживет, он слишком болен от голода, но я намерена попробовать сделать все, что можно.

Кинондж, воскресенье, 7 января.

Мы идем от плохого к худшему; это большая деревня, и бедствие больше. Семьсот человек были накормлены вчера, и борьба была такой яростной, что я только что видела магистрата, мистера ——, который путешествует с нами, и попросила его о полиции. У нас полно солдат и слуг, но они едва знают, что делать; они не могут бить бедных существ, и все же они отчаянно дерутся между собой за еду. Капитан М. видел вчера, как трое людей упали замертво в деревне, и несколько было на нашем пути следования. Мой ребенок жив, мать следует за лагерем, и я кормлю его четыре раза в день за своей палаткой. Довольно трогательно видеть интерес, который проявляют к нему слуги, хотя вокруг есть и худшие объекты, или же я просто привыкла к этому маленькому существу.

Это великое место для руин, и в старые времена оно считалось самым большим городом в Индии и самым великолепным. Осталось несколько хороших руин для рисования, и это все. Странный мир, конечно! Возможно, через две тысячи лет, когда искусство пара будет забыто и никто не сможет точно понять значение старого английского слова «почтовая карета», какой-нибудь черный генерал-губернатор Англии будет маршировать через ее южные провинции, пойдет смотреть на какие-нибудь руины, усомнится, был ли Лондон когда-либо большим городом, будет кормить белых скелетов и говорить, в каком бедствии находятся бедные существа; они действительно будут есть рис с карри; и его сестра будет писать своей Мэри Д. в Нью-Дели, жаловаться на холод, с большой осторожностью объяснять ей, что такое снег и как туземцы носят чепчики, а затем, конечно, упомянет, что хочет домой. Тебе нравится писать мне? Я ненавижу писать в целом, но эти длинные письма тебе — утешение моего существования. Я всегда ношу свое портфолио в своем паланкине, который прибывает рано, потому что тогда, если мне есть что сказать тебе перед завтраком, я могу это сказать, и я смею сказать, что было бы вредно подавлять мысль перед завтраком.

Лагерь, Амритпур, суббота, 13 января.

У нас было три дня отдыха во Фаттехгархе; отдых, по крайней мере, для лошадей и волов, которые были совершенно измотаны плохими дорогами, и мы снова отправились в путь сегодня утром; пересекли Ганг по понтонному мосту, и после пяти миль очень примечательно тяжелого песка, с хакериями, умирающими пони и упрямыми мулами, застревающими в нем во всех направлениях, мы вышли на дорогу, снова доступную для дорогой открытой кареты и лошадей. Остальные все ехали верхом, а я взяла с собой миссис А., у которой нет кареты и которая до смерти устает от своего паланкина и слона.

Г. и я ходили с И., доктором Д., А. и М. однажды утром перед завтраком к одному доктору ——, который считается очень научным, но его наука кажется довольно безумной. Он настаивает на том, что Северный полюс находится в Гвалиоре, примерно в тридцати милях отсюда, и что некоторые магнитные камни, которые он привез оттуда, доказывают это направлением, в котором стоит на них игла. Одна игла не хотела стоять прямо на одном камне, и он сказал, что этот камень, должно быть, был подобран немного в стороне от точного Северного полюса. Затем он отвел нас к столу, покрытому маленькими черными и белыми кирпичиками, чем-то похожими на те, что были у нас в детской, и сказал, что с помощью курса магнитных углов, следы которых он обнаруживает на своих магнитных камнях, любой кусок дерева, разрезанный по его указаниям, немедленно становился точным изображением Храма Соломона.

«Не говорите, что это остроумно! Я не могу ничего поделать; это работа магнитной силы, а не моя; Храм Соломона выпадет из всего, за что я ни возьмусь».

Я посмотрела на Г. и остальных, но они все казались совершенно убежденными, и я начала думать, что мы все в Фаттехгархском сумасшедшем доме, только все они были слишком молчаливы. Чтобы заполнить паузу, я спросила его, как долго он открывал Храм Соломона. «Всего семь лет, — сказал он, — но это не мое открытие; так должно быть согласно моим магнитным углам. Когда это открытие достигнет Европы (что произойдет через вас, мадам, ибо я собираюсь подарить вам Храм Соломона), с их наукой будет покончено; им придется начинать все сначала».

Затем миссис —— вставила: «Да, доктор сказал, как только услышал, что вы едете по стране: «Я подарю Храм Соломона мисс Иден»; а я сказала: «Я пришлю ей цветы и водяной кресс»; скажите, вы любите водяной кресс?»

«Ну, дорогая, не говори о водяном крессе; ты отвлекаешь мисс Иден и отвлекаешь меня, так что придержи язык. Я как раз собирался объяснить этот куб; видишь, храм был закончен, кроме одного куба, и каменщикам не понравился вид камня, они не поняли магнитных углов, поэтому они ударили его и разбили. На что Соломон сказал: «Вот! какую драгоценную кашу вы заварили; теперь мне придется посылать за другим в самый Египет».

На что мистер И. сказал: «Но где вы находите этот факт, доктор ——?»

«Мой дорогой сэр, просто примите это как должное; я никогда не выдвигаю факт, который не могу доказать. Я как та старуха в Вестминстерском аббатстве; если вы прервете меня, мне придется возвращаться от Георга III до самого Эдуарда Исповедника».

Это заставило нас всех замолчать. Вы никогда не видели такой вещи, как Храм Соломона; совсем не такой красивый, как мосты, которые мы строили из тех кирпичиков.

Миссис —— все время суетилась с какими-то бутылками и начала: «Ну, доктор, покажите ваш метод мгновенной связи между Лондоном и Эдинбургом».

«Не докучай мне, дорогая, у меня нет времени готовить это».

«Вот теперь, доктор! Я знала, что вы так скажете, поэтому я подготовила это; вот оно все: бутылки, проволока, гальванические колеса и все такое. Ну, мисс Иден, разве он не самый умный человек, которого вы когда-либо видели?» Так что потом он показал нам этот эксперимент, и многие из его гальванических фокусов были очень забавными, но все же он такой эксцентричный, что я думаю, это большой позор, что он единственный доктор на большой станции. Одна дама послала за ним, чтобы он осмотрел ее ребенка в припадке, и он сказал ей, что ни в коем случае не даст ему никакого лекарства; «он одержим дьяволом — очень любопытный случай, действительно».

Вечером он прислал мне кусочек Гвалиорского Северного полюса, который был таким тяжелым, что я подумала, мне придется нанять кули, чтобы нести его, и я хотела, чтобы слуги закопали его, но, к счастью, С. жаждал один из этих магнитных камней и взял его. Сегодня я получила от него письмо с фруктами и цветами, которые миссис —— прислала за пятнадцать миль, и нарцисс в синем стакане, английский и хороший, и постскриптум, в котором говорится, что, хотя Храм Соломона построит себя почти без всякой помощи, все же, если я найду какие-либо трудности, я должна написать ему. Я совершенно уверена, что никогда не найду в этом ни малейшей трудности — он весь аккуратно сложен на дне верблюжьего сундука.

ГЛАВА XI.

Фаттигандж, 17 января 1838 г.

У нас была воскресная остановка, несколько плохих дорог и один отчаянно длинный переход. Многие из людей здесь годами жили в джунглях, и их бедные милые манеры совершенно исчезли — джунгли их вытеснили.

К счастью, оркестр играет весь обед и заглушает разговор. Больше всего им всем нравится оркестр, и это была отличная идея — заставить его играть с пяти до шести. Вчера была одна дама в полном восторге от музыки. Я полагаю, она была женой плантатора индиго по соседству, и мне очень хотелось подойти и поговорить с ней, так как она, вероятно, не встречала соотечественницу много месяцев; но ведь, знаешь, она могла и не быть его женой, или чьей-либо женой, или он мог не быть плантатором индиго. Короче говоря, дорогая миссис Д., ты знаешь, что это за мир — невозможно быть слишком осторожной и т. д.

Мы теперь никогда не выходим из лагеря; смотреть не на что, а пыль немного прибита прямо перед нашими палатками. Последние два дня у нас был прекрасный объект для рисования. Во Фаттехгархе к нам присоединился отряд иррегулярной кавалерии. Офицер, руссалдар — своего рода сержант, я полагаю, — носит самый живописный костюм и имеет вид Тимура Тамерлана с оттенком Александра Македонского — и он приходит и сидит для своего портрета с большим терпением. Все эти иррегулярные войска похожи на части мелодрамы. Они ездят, гарцуя и размахивая копьями, и одеваются причудливо, и они самые вежливые туземцы. Г. и я ходили к их лагерю в воскресенье.

У них не было особого костюма, когда мы впервые появились в поле зрения, будучи заняты чисткой своих лошадей — а туземцы думают, что природа никогда не предполагала, что они должны работать в одежде; но они услышали, что Г. идет, и к тому времени, как мы прибыли, они все были в алом, серебре и перьях — такие странные, причудливые костюмы; и руссалдар и его офицеры принесли свои мечи, чтобы мы могли прикоснуться к ним, и мы прошли через их ряды. Мой джемадар перевел, что Лорд Сахиб и Леди Сахиб никогда не видели таких статных мужчин или таких статных лошадей, и они все поклонились до земли. Час спустя этот человек и его сопровождающий прискакали к палатке У. (они находятся под его началом в его качестве военного секретаря), чтобы доложить, что они действительно самые лучшие войска в мире — Лорд Сахиб так сказал; и они также просили упомянуть, что были бы очень рады, если бы их портреты были нарисованы. Так что главный человек пришел за своим, и вполне им доволен.