«Анархия и анархисты: История красного террора и социальной революции»

«Джон, я думаю, ты достаточно «рыскал» здесь. Пойдем со мной; ребята хотят тебя видеть».

«Кто такие ребята?» — поинтересовался Тилен.

«Капитан Шаак», — ответил офицер.

«Я не хочу его видеть и не хочу иметь с ним ничего общего». Тилен был удивлен и возмущен.

«Ну, — сказал офицер, — он хотел бы с тобой познакомиться».

«Скажи ему, что он меня не знает, а я не знаю его; так какого черта он хочет? Добрый день, я иду домой».

«Ты должен сначала войти и дать отчет о себе».

«Я хороший человек; я не боюсь».

Он вошел в участок довольно неохотно, все еще с видом невинности и храбрости. Как только он переступил порог кабинета, я сказал ему:

«Джон, ты анархист. Ты один из участников беспорядков. Ты был на митинге на Хеймаркет. Ты знал о бомбах. Ты арестован».

«Я не анархист, — ответил Джон довольно горячо. — Я плотник».

«Да, — сказал я, — ты и то, и другое, и живешь на Норт-Халстед-стрит, 509. У меня сейчас нет времени с тобой разговаривать. Когда захочешь меня видеть, передай через дежурного».

На второй день Джон передал, что хочет меня видеть. Его привели в кабинет, и там он спросил, какая ему будет польза, если он расскажет все, что знает. Ему сообщили, что мы ожидаем от него только правды и что он не будет лгать ни на кого и не будет покрывать никого, кто виновен в правонарушении. Если он сделает все это честно и добросовестно, штат, несомненно, вознаградит его за информацию. Тилен согласился на это предложение, но на этом допросе рассказал очень мало. Его привели снова на следующий день, и по заданным вопросам он вскоре понял, что кто-то уже говорил о нем правду.

«Теперь я расскажу вам все, что знаю, — сказал он, — и пусть последствия будут какими будут. Под тем, что я скажу, я подпишусь. Я вижу, что каждый пытается выкрутиться. Сначала я расскажу, что делал сам, а потом — что делали другие».

Соответственно, он сделал длинное заявление, но поскольку по существу те же факты были выявлены в ходе судебного процесса другими свидетелями, его так и не вызвали для дачи показаний. С тех пор Тилен оставил анархию и стал лучше.

Заявление, которое сделал Тилен, гласит следующее, и из материалов судебного процесса будет видно, что, будь он свидетелем, он полностью подтвердил бы показания, данные Зелигером и его женой. Когда в участке ему показали несколько круглых свинцовых бомб, он сказал:

«Я видел у Луи Лингга в комнате двадцать две штуки, подобные этим. Они были не все закончены. Я видел их, когда их отливали. Они были половинками и лежали в сундуке Луи Лингга. Если бы в тот понедельник на фабрике Маккормика не произошло тех беспорядков, они бы еще не были закончены, но после той стычки с офицерами он их доделал. То есть он начинил их динамитом, готовыми к использованию. Я никогда не знал никого и не слышал ни о ком, кто мог бы делать эти бомбы, кроме Лингга. У меня было две такие бомбы из газовой трубы, начиненные динамитом. Я получил их от Лингга и выбросил их, как только получил. Этих длинных осталось всего несколько. В доме Зелигера было заряжено семнадцать штук. Бонфилду лучше остерегаться, так как эти бомбы по большей части сделаны для него, и он еще получит одну. Он стрелял в людей во время трамвайной забастовки на Вест-Сайде и на фабрике Маккормика. Я обещал отдать вам круглые бомбы, которые у меня были, но, как я сказал, я выбросил их подальше от греха. Я скажу вам при всех этих людях, что эти две железные оболочки, лежащие сейчас передо мной на столе, я получил от Лингга в его доме, Седжвик-стрит, 442, 4 мая 1886 года. Он дал их мне, и я забрал их домой. Они были заряжены, и в каждой из них был запал. Это было во вторник вечером, 4 мая, в 8 часов. В ту же самую ночь он также дал мне те две коробки из-под сигар, которые сейчас передо мной, наполненные динамитом. Он хотел, чтобы я взял их и выбросил в переулок. Он сказал, что они пустые, но я видел, что они наполнены. Они были слишком тяжелыми, чтобы быть пустыми. Я сам отнес их домой вместе с мальчиком. Мы зарыли их под нашим домом. Последний раз я видел бомбы в заведении Флоруса, где полиция проводила обыск. Я бы отдал вам эти бомбы сегодня вечером, если бы вы их не нашли. В этих коробках готовый динамит, готовый к использованию. Я знаю, что Зелигер отвечал за продажу оружия. Мы платили 7 долларов за револьвер и 10 долларов за ружье. Я видел Лингга и Зелигера в доме Зелигера во вторник, 4 мая, около 8 часов вечера, и в 9:30 вечера я видел их вместе на Ларраби-стрит. Я видел двадцать две свинцовые бомбы в комнате Лингга. Они были сделаны в воскресенье днем. Лингг, Зелигер и я сделали их. Они были отлиты примерно за две недели до вторника, 4 мая. Я видел в саквояже в комнате Лингга около пятнадцати штук этих длинных железных оболочек во вторник, 4 мая. Там были также круглые свинцовые бомбы, и все они были заряжены. В то время, когда я был в комнате Лингга 4 мая, я видел, как один человек, уходя, взял с собой три круглые свинцовые бомбы, начиненные динамитом, и Лингг сам дал эти бомбы этому человеку. Я знаю этого человека, и я, Джон Тилен, заберу их у него и отдам вам сегодня вечером. После того, что случилось на Хеймаркет в тот вторник вечером, 4 мая, нельзя было услышать, чтобы у кого-то были бомбы. Я полагаю, что еще двое мужчин получили от Лингга шесть круглых бомб, начиненных динамитом. В зале Грейфа, 54 Уэст-Лейк-стрит, вечером 3 мая, на собрании там, Лингг сказал присутствующим, что предоставит динамитные бомбы, если кто-нибудь их бросит. Я сказал ему, чтобы он сам бросал бомбы. Затем я сказал Линггу, что бросить их будет стоить человеку жизни. Лингг ответил, что никто не сможет увидеть, кто бросит одну из них. Он сказал, что при необходимости сам бросит несколько. Он также заявил, что если кто-нибудь придет к нему, он покажет ему, как делать бомбы с динамитом. Я видел Лингга и Зелигера вместе в Тюрингер-холле — заведении Неффа — 58 Клайборн-авеню, вечером 4 мая. У Лингга был саквояж. Саквояж был поставлен возле небольшого прохода, ведущего в «мужской туалет». Это был серый саквояж в брезентовом чехле, около двух футов длиной, одного фута шириной и полутора футов высотой. Зелигер, Лингг и я ушли вместе на Клайборн-авеню. Затем мы поднялись на Ларраби-стрит в 9:30 вечера. Я оставил Лингга и Зелигера на углу Клайборн-авеню и Ларраби-стрит. Саквояж был принесен Линггом в зал Неффа в ту ночь, и любой желающий мог помочь себе бомбами. Лингг сказал некоторым людям: «В этом саквояже бомбы, теперь помогайте себе сами». Эти слова были сказаны в салуне заведения Неффа толпе вооруженных людей».

Вышеприведенное признание было дано 14 мая. На следующий день Тилена привели лицом к лицу с Линггом — к каким результатам это привело, покажет следующая глава. 16 мая Тилен дополнил свое первое заявление дополнительными подробностями. Он сказал:

«Во вторник, 4 мая 1886 года, около 9:30 вечера, я и старик Леман были вместе на углу Норт-авеню и Ларраби-стрит, недалеко от полицейского участка, а затем мы вернулись в зал Неффа. В салун вошли трое мужчин и сказали, что на Вест-Сайде на митинге на Хеймаркет произошел ужасный взрыв и что очень многие были убиты и ранены; что Филден произнес речь, и радикальную. Пришла полиция, и был произведен выстрел. Кто-то в толпе сказал: «Теперь не жалейте пороха или свинца». Моего друга ранили в щеку. Этот человек работает у мистера Кристала, на углу Лейк-стрит и Стейт-стрит, в подвале — столярной мастерской. Тот человек заявил, что был там на митинге, стоял рядом с оратором, примерно в пятнадцати футах от того места, где была брошена бомба. Наша договоренность, когда мы уходили из зала Неффа в тот вторник вечером, 4 мая, заключалась в том, чтобы устроить шум, который вызовет полицию. Это провалилось, потому что полиция Вест-Сайда не вышла раньше, чтобы помешать митингу или толпе. Наша обида была связана с тем, что полиция стреляла в наших людей на фабрике Маккормика. Мы хотели мести. Приказ исходил от вооруженных людей Интернационала или группы. Я был в зале Грейфа, 54 Уэст-Лейк-стрит, 3 мая. Я видел там листовку с призывом к мести. Я был на собрании в понедельник вечером в зале Зепфа, и там был отдан приказ вооруженным людям идти на Уэст-Лейк-стрит, 54, в подвал. Паролем для входа на это собрание было «Y komme». Я пошел туда на собрание. Я нашел там Джорджа Энгеля, и он произнес речь. Весь план был тогда раскрыт Энгелем. Он сказал, что во вторник вечером, 4 мая, на Хеймаркет состоится митинг и что жители Норт-Сайда должны оставаться на Норт-Сайде, и там они должны ждать, пока все начнется — имея в виду беспорядки на Вест-Сайде. Энгель сказал, что некоторые из тех, у кого есть оружие, должны прийти на митинг, а те, у кого нет оружия, должны держаться подальше от митинга на Хеймаркет. На собрании в подвале председателем был человек по имени Уоллер. Джордж Энгель выступал. Присутствовало около пятидесяти человек, принадлежащих к вооруженным секциям. Энгель объяснил, что план должен быть реализован таким образом: как только они начнут на Вест-Сайде, тогда они должны начать на Саут-Сайде и Норт-Сайде. Энгель заявил, что сигналом будет пожар, который будет устроен и виден в Уикер-парке, и шум стрельбы. Это будет сигналом для начала, и они должны все атаковать полицейские участки; должны бросать динамитные бомбы в участки, чтобы либо убить, либо удержать офицеров в участках, и должны стрелять в лошадей патрульных фургонов, чтобы помешать полиции помогать друг другу. Энгель — человек, который предложил этот план. Энгель — единственный человек, который отдавал нам какие-либо приказы. И по приказам, которые Энгель дал нам в ту ночь, 3 мая, в том подвале на Уэст-Лейк-стрит, 54, мы начали 4 мая на Норт-Сайде причинять вред — то есть стрелять и убивать всех, кто нам противостоял. Слово «Ruhe» в «Briefkasten» было принято на нашем собрании 3 мая. Оно должно было использоваться как сигнальное слово. Если оно появится на следующий день в «Арбайтер-Цайтунг», то каждый человек должен быть готов со своим оружием или ружьями; что тогда начнутся беспорядки и они должны следить за сигналом. «Right and fest» были паролями для вооруженных людей на случай, если будут какие-то бои на фабрике Маккормика. По сигналу они все должны были выйти со своими бомбами и оружием, независимо от того, случится ли это днем или ночью. Они должны были атаковать вооруженных представителей закона и ополчение штата. Все мы, вооруженные люди, думали в одно время, что полиция не будет с нами сражаться, потому что они все женатые люди, и если они будут с нами сражаться, то не будут делать это очень упорно. План состоял в том, чтобы сначала созвать митинг и не иметь там ораторов. Полиция тогда придет и разгонит нас. Они тогда должны открыть огонь по полиции. Я знаю, на митинге было много вооруженных людей. Но полиция не вмешалась, поэтому на митинге появились ораторы. Наконец полиция вышла, и толпа сделала то, о чем договорилась. Впоследствии нашлись виноватые, и они сказали, что жители Норт-Сайда — трусы. Когда Спайс и другие были арестованы, все вооруженные люди говорили, что если с этими людьми что-то случится, то будут беспорядки. Что касается сообщения о расстреле шести наших людей на фабрике Маккормика, я скажу, что то, что я видел и читал в той листовке с призывом к мести, разозлило меня на офицеров. На том собрании Энгель призвал нас отомстить полицейским офицерам, потому что они убили шестерых наших людей. Нас было около семидесяти пяти человек, насколько я знаю, на Норт-Сайде, чтобы выполнить работу во вторник вечером, 4 мая, и Лингг был зол, потому что больше людей не приходило за бомбами. В зале Неффа во вторник вечером, 4 мая, мы все смотрели на Лингга как на лидера жителей Норт-Сайда. Я не знаю никого другого, кто мог бы делать бомбы. Кто-то высказал претензии Линггу в зале Неффа во вторник вечером, потому что он пришел так поздно со своими бомбами. Тогда Лингг спросил, почему они не пришли за бомбами. Они все знали, сказал он, где он живет. Лингг был очень зол. Шаблинский живет рядом со мной, и он получил от него бомбы. Около девятнадцати человек находились в окрестностях участка на Чикаго-авеню в ночь на 4 мая, чтобы атаковать участок, когда полиция выедет на фургонах по вызову с Хеймаркет на Вест-Сайде. Люди, видя все это, потеряли мужество, потому что полиция, по их словам, проехала мимо них так быстро, и тогда они сказали друг другу: «Почему мы должны нападать и терять свои жизни ради других?» Когда фургон уехал, они увидели много офицеров, идущих пешком к участку. Тогда люди ушли. Вооруженные люди Норт-Сайда должны были встретиться в зале Неффа 4 мая, днем. Я был в зале Талия, Северо-Западный район, где встречался «Лер унд Вер Ферайн», в среду, 5 мая, до полудня. Я видел Фишера, и он сказал, что Спайс и другие были арестованы. Я всегда знал, что Фишер был одним из лидеров в этом деле — беспорядках. Фишер сказал, что беспорядки провалились. Все было испорчено, и больше ничего нельзя было сделать. Во вторник днем в комнате Лингга около шести часов был высокий молодой парень. У него было гладкое лицо, и он был около шести футов ростом. Высокий человек и Лингг работали над бомбами и динамитом. Высокий человек, я думаю, работал на фабрике «Брансуик и Балке»».

Вышеизложенное было зачитано Тилену, и его правильность была подтверждена в присутствии мистера Фуртманна, офицеров и меня, и его подпись стоит на полях каждого листа бумаги, на котором оно написано. Пасынок Тилена, Уильям Шуберт, подтвердил показания своего отца относительно динамитных бомб и коробок из-под сигар, наполненных динамитом, и добавил:

«Я залез под дом и вырыл яму в земле, и мы с отцом положили эти вещи в яму, а затем закопали их».

Примерно во время ареста Тилена офицеры Хоффман и Шюттлер наткнулись на Франца Лоренца на Норт-авеню недалеко от Седжвик-стрит, в самом оплоте анархии, и так как человек, казалось, страдал от передозировки анархии и спиртного, они доставили его в участок. Это было 10 мая. Он был немцем, 48 лет, и жил с человеком по имени Джагер по адресу: Берлинг-стрит, 31. Он, казалось, был мало известен в социалистических кругах, и никто, по-видимому, не интересовался им особо. Его заперли в участке на Ларраби-стрит, и в течение четырех дней он был глуп, как сова. Он ел и пил очень мало, но умудрялся спать каждый день. На шестой день его перевезли в участок на Чикаго-авеню, и он пробыл там еще два дня, прежде чем пришел в нормальное состояние. Когда его привели в кабинет, он сказал мне, что очень много пил, и, когда его спросили о причине, он сказал, что посещал много анархистских собраний, слышал все речи и узнал, что скоро у них у всех будет много денег. Всякий раз, когда давались такие заверения, это, по его словам, всегда заставляло его чувствовать себя так хорошо, что он шел и выпивал еще одну порцию. Между речами и выпивкой, сказал он, он был близок к смерти. Он заверил меня, что если его отпустят, он сразу пойдет работать и будет держаться подальше от анархии и всех собраний. При допросе о своих знакомых он сказал, что знает «всех ребят» — ведущих анархистов — и горячо ими восхищался.

«Я слышал, как выступал Лингг, — сказал он, — и он хорош. Я говорю вам, он радикал».

«Полагаю, — сказал я, — вы выпили две порции после его речи?»

«Да, я выпил больше, — ответил Лоренц. — В последний раз, когда я слышал выступление Лингга в зале Зепфа, я пошел и напился. 4 мая я слышал, как все ребята выступали на фургоне на Хеймаркет, но я не оставался там до конца. Я зашел в салун в квартале оттуда и напился в мгновение ока, а когда проснулся на следующее утро, я был в постели в одной из дешевых ночлежек».

Не зная ничего определенного, он был отпущен прокурором штата, и с тех пор о нем ничего не слышно. Вероятно, он удалился в какой-то другой город, чтобы возобновить свои пьянки в штаб-квартире анархистов на обычно предоставляемом бесплатном пиве.

ГЛАВА XIV.

Завершение дела — Поиски Лингга — Рождение бомбиста — Был ли он королевской крови? — Романтическая история семьи — Лингг и его мать — Захваченная переписка — Отчаянный и опасный персонаж — Лингг исчезает — Найден слабый след — Поиски экспресс-фургона 1999 — Номер, который стоил беглецу жизни — Десперадо в тупике — Смертельная схватка Шюттлера — Лингг в кандалах — Его показания в участке — Перевод в тюрьму — Любовь Лингга к детям — Личность его возлюбленной — Интервью с Хубнером — Его признание — Собрание в заведении Неффа

С помощью уже полученной информации нам удалось получить довольно ясное представление о дьявольских заговорах «революционных групп». Было очевидно, что Чикаго повсюду рассматривался анархистами как главный центр социализма в Америке и что было решено, что здесь должно быть проведено первое испытание сил в установлении нового социального порядка. Любое мыслящее, разумное существо должно было увидеть полное безумие такого предприятия посреди миллионов свободолюбивых, законопослушных граждан, но эти анархисты, загипнотизированные правдоподобными софизмами и подстрекательскими писаниями беспринципных людей, жаждущих известности, не могли рассматривать это иначе, как великий шаг к своей цели. Как мальчишки сбиваются с пути из-за бульварной литературы, так и эти бедные глупцы были сведены с ума анархистской болтовней. Днем или ночью, во сне или наяву, прелести нового социального порядка, который должен быть введен революцией, постоянно стояли перед их глазами.

Было ясно, что такие люди способны на отчаянные поступки и что необходимо не только привлечь к правосудию подстрекателей массового убийства, но и показать их обманутым последователям неизбежный результат реализации идей, противных нашим свободным институтам и несовместимых со здравым смыслом и справедливостью.

Имея перед собой так много фактов, мы удвоили наши усилия по поимке каждого опасного лидера анархистов в городе, и следующим, кто попал в сети, был не кто иной, как изготовитель бомб Луи Лингг.

Этот печально известный анархист приехал в Чикаго, когда ему было около двадцати одного года. Он выучился на плотника в Германии, и когда не был занят распространением доктрин анархии, он занимался этим ремеслом, чтобы оплачивать свои счета за жилье и личные расходы. Он был высоким, гибким, хорошо сложенным, красивым парнем, и, хотя у него не было нервного склада, его натура была настолько активной и агрессивной, что он никогда не казался спокойным. Во сне или наяву анархия и наиболее эффективные методы ее установления были самыми важными в его мыслях. Из-за его беспокойства было несложно выследить его в социалистических кругах во время его агитационных поездок, и было также заметно, что он никогда не оставался ни в одном месте на какой-либо значительный срок. Его характер был странной смесью нервозности, энергии и напора. Его разум, казалось, всегда был обременен каким-то великим бременем. Возможно, причина этого заключалась не только в его радикальных убеждениях, но и в его крови и рождении.

ЛУИ ЛИНГГ, ИЗГОТОВИТЕЛЬ БОМБ. С фотографии, сделанной полицией.

Луи Лингг родился в Шветцингене, Германия, 9 сентября 1864 года, и, хотя его детство прошло достаточно приятно, постепенно сгущалось облако, которое омрачило его жизнь и озлобило его против общества. Его мать, в возрасте восемнадцати или двадцати лет, работала служанкой и, обладая очень красивым лицом, стройной фигурой и привлекательными манерами, привлекла внимание гессенского солдата из драгун. Этот человек был молодым, лихим и красивым, и взаимное восхищение вскоре переросло в чрезмерную близость. Однажды солдат покинул город в спешке — то ли из-за военных приказов, то ли по собственному желанию, неизвестно. Однако достоверно известно, что она никогда не слышала о нем с того дня и что у нее родился сын вне брака. Этим сыном был Луи Лингг. Имя того драгуна никогда не предавалось огласке, но есть основания полагать, что Лингг родился от королевской крови.

Через несколько лет после своей авантюры мать вышла замуж за лесоруба по имени Линк. Луи тогда было четыре года. Когда юный Лингг достиг двенадцатилетнего возраста, его приемный отец, будучи занятым на своей работе по сплаву бревен вниз по реке Майн, заболел болезнью сердца из-за переохлаждения и умер. Вдова осталась в тяжелых обстоятельствах, и она была вынуждена заниматься стиркой и глажкой, чтобы содержать себя и семью, так как после замужества у нее родилась дочь по имени Элиза.

Луи с годами вырос сильным, крепким и мускулистым. Он получил неплохое образование и, желая максимально облегчить бремя матери, выучился на плотника под руководством человека по имени Луи Вюрмель в Мангейме. Он оставался там до 13 мая 1879 года, а затем, закончив обучение, отправился в Кель, на Рейне. Там он нашел работу у человека по имени Шмидт, где проработал до осени 1882 года. Затем он отправился во Фрайбург, в Великом герцогстве Баден, где работал у нескольких подрядчиков. В этом месте он начал часто менять работу, и его мать, узнав об этом, написала несколько писем, в которых советовала ему не делать этого и наставляла его стать хорошим человеком, копить деньги и держаться подальше от плохой компании, чтобы он мог стать полезным себе и обществу и заставить ее гордиться им. Но сын не прислушался к этому материнскому совету. Он связался с вольнодумцами, которые были настроены против религии в частности и против общества в целом, и вскоре начал читать и впитывать социалистическую литературу. Вскоре он стал убежденным социалистом, посещая социалистические собрания и с жадностью слушая все речи.

СУНДУК ЛИНГГА. С фотографии.

В конце концов юный Лингг устал от Бадена и отправился в республику Швейцария. Здесь он провел осень 1883 года в Люцерне, работая по своей специальности у человека по имени Рикли, но его бродячая натура вскоре привела его в Цюрих.

Именно там он встретил знаменитого анархиста Рейнсдорфа и быстро проникся к этому человеку теплой привязанностью. Находясь в Цюрихе, Лингг также вступил в немецкое социалистическое общество под названием «Айнтрахт» и вложил всю свою душу в это дело. Через некоторое время он оказался в Аарау, но здесь он не смог найти работу и был вынужден написать домой с просьбой о помощи. Мать нежно любила своего сына, несмотря на его странствия, и он не зря обратился к ней. Она написала ему, вложив небольшую сумму денег, чтобы помочь ему пережить время безработицы, и в то же время сообщила, что снова вышла замуж (6 августа 1884 года), причем второго мужа звали Кристиан Гаддум. Этот человек годами был соседом семьи в Мангейме. В письме к сыну миссис Линк указала, что брак был продиктован не любовью или восхищением, а произошел из-за ее слабого здоровья и желания обеспечить поддержку себе и дочери. Мать Луи часто выражала желание, чтобы он навестил дом, но, поскольку мальчик уже достиг возраста для военной службы в германском правительстве, он решил остаться в стороне, и, подыскивая постоянное место жительства, решил эмигрировать в Америку. Он представил этот вопрос матери. Сначала она была против, но в конце концов дала свое согласие. С деньгами, которые он получил от матери и друзей, он отправился в Гавр, Франция, в июне 1885 года и сел на пароход до Соединенных Штатов.

После того как своенравный мальчик уехал из дома, он и его мать регулярно переписывались. Она всегда выражала глубокую заботу о его благополучии, и когда он был в финансовом затруднении, она писала ему: «Дорогой Луи, я буду делиться с тобой, пока у меня есть хоть кусок хлеба в доме». Все ее письма дышали ободрением; она часто присылала деньги, хотя порой сама нуждалась, и неизменно заканчивала тем, что давала добрые советы и призывала Луи писать ей чаще и больше. Когда Лингг прибыл в Соединенные Штаты, любящая мать написала ему, что скоро сможет прислать ему достаточно денег, чтобы он приехал домой погостить.

То, что Лингг питал большую любовь и привязанность к своей матери, подтверждается тем фактом, что он бережно хранил все ее письма с момента своего отъезда из дома до самой смерти самоубийством. Из этих писем также следует, что у Лингга было несколько поклонниц на родине.

БУХТЫ ЗАПАЛА. Найдены в потайном дне сундука Лингга. С фотографии.

В них было много выражений, таких как «наилучшие пожелания» или «сердечное уважение», переданных ему матерью от имени той или иной подруги. Еще один факт, ставший очевидным из писем, заключался в том, что его разум был чем-то сильно обременен. Похоже, он задавал матери много вопросов относительно своего рождения. Это казалось темным пятном в его жизни. Он хотел решения, а также удовлетворения. Это беспокоило мать, но ей всегда удавалось дать ему некоторое утешение, говоря, что она «предотвратит все» и «уладит все дела». В одном из ее писем встречается следующее:

Что касается твоего рождения, мне прискорбно, что ты упоминаешь об этом. Хотя ты не знал этого раньше, я скажу сейчас, что ты родился в Шветцингене 9 сентября 1864 года в доме твоего деда и был крещен. Где твой отец, я не знаю. Мой отец не хотел, чтобы я выходила за него замуж, потому что не желал, чтобы я следовала за ним в Гессен, а так как у него не было недвижимости, он не мог жениться на мне в Шветцингене по нашим законам. Он уехал, и я не знаю куда. Если тебе нужно свидетельство о рождении, ты можешь получить его в Шветцингене в любое время. Если ты сделаешь надлежащее представление, все будет в порядке, но не тяни полгода.

Оригинал вышеприведенного документа, написанный на немецком языке и найденный в сундуке Лингга, не имел подписи. Другое письмо, касающееся его отцовства, гласит следующее, показывая, что Лингг был крайне обеспокоен этим вопросом:

Мангейм, 29 июня 1884 г.

Дорогой Луи: — Должно быть, ты долго ждал ответа. Джон сказал Элизе, что я еще не ответила на твое последнее письмо. Судебных чиновников торопить нельзя. Что касается меня, я была бы больше рада, если бы они поторопились, потому что это сэкономило бы тебе много времени. Но теперь я рада, что это наконец свершилось. После долгих трудов я постаралась съездить в Шветцинген и заняться свидетельством о твоем рождении. Знаю, ты будешь рад и доволен, узнав, что носишь фамилию Лингг. Это лучше, чем иметь детей с двумя разными фамилиями. Он записал тебя как законнорожденного ребенка до того, как мы поженились. Думаю, это был лучший выход, чтобы ты не волновался и не упрекал меня. Такое свидетельство о рождении — не позор, и ты можешь его показать. Я была обижена, что ты не обратил внимания на «конфирмацию». У Элизы все было хорошо. Ее единственным желанием было получить какой-нибудь маленький знак внимания от Луи, что порадовало бы ее больше всего на свете. Когда она пришла из церкви, первое, о чем она спросила, было письмо или открытка от тебя, но нам пришлось довольствоваться мыслью, что, возможно, ты о нас не думал. Теперь все позади... Я очень переживала, что [получение свидетельства] заняло так много времени, но ничего не могла с этим поделать. Я сдержала свое обещание, и ты не можешь меня упрекнуть. Все в порядке, мы все здоровы и работаем. Надеюсь услышать то же самое от тебя. Было бы неплохо, если бы ты писал чаще. Мне пришлось сделать для тебя очень многое за последние восемнадцать лет, но с матерью можно поступать как угодно — пренебрегать ею и никогда не отвечать на ее письма.

Отправленное ему свидетельство гласит следующее:

СВИДЕТЕЛЬСТВО О РОЖДЕНИИ.

№ 9681.

Людвиг Линк, законный сын Филиппа Фридриха Линка и Регины фон Хефлер, родился в Шветцингене девятого (9-го) сентября 1864 года. Это удостоверяется согласно записям Евангелической общины Шветцингена.

Шветцинген, 24 мая 1884 г. ———— [печать.] ———— Окружной суд: Клурихт.

На письме госпожи Линк, приведенном выше, подписи нет, но это неудивительно. Более странным кажется то, что всякий раз, когда ее письма были подписаны, они заканчивались просто словами «Твоя мать». Из вышесказанного также следует, что дома фамилия Луи была Линк. Другие документы, некоторые из которых являются юридическими, также найденные в его сундуке, показывают, что его фамилия раньше писалась как Линк. Его фамилия, должно быть, была изменена незадолго до отъезда из Европы или сразу после прибытия в Соединенные Штаты.

Казалось бы, с таким свидетельством Лингг должен был быть в некоторой степени счастлив, но факт его незаконнорожденности, несмотря на судебные записи, терзал его душу. Мысль об этом преследовала его постоянно, и, несомненно, это помогло сделать его в вопросах религии вольнодумцем, в теории — сторонником свободной любви, а на практике — непримиримым врагом существующего общества. Письма его матери показывали, что она хотела, чтобы он стал хорошим человеком, и не ее вина, что в результате своего раннего воспитания он впоследствии стал анархистом. Она до сих пор живет на старом месте, и когда лейтенант Баус из чикагской полиции некоторое время назад посетил Мангейм, он навестил ее и нашел очень приятной и общительной женщиной с крепким, здоровым телосложением, которая и сейчас хорошо выглядит.

Как только Лингг прибыл в Чикаго, он начал искать места сбора социалистов и анархистов. Он познакомился с ними, узнал о силе организации как в городе, так и в Соединенных Штатах, и остался весьма доволен. В то время организация была сильна не только численно, но и буквально «воняла до небес» своей развращенностью доктрин.

Линггу не нужно было долго искать места сбора анархистов, ибо даже слепой мог ясно видеть, чувствовать и ощущать эту болезнь в воздухе. Лингг прибыл сюда всего за восемь или девять месяцев до памятного 4 мая, но за это короткое время он сумел стать самым популярным человеком в анархистских кругах. Никто не вызывал такого фурора с 1872 года, когда в городе зародился социализм.

СОСТАВНАЯ БОМБА. Найдена в комнате Лингга, готова к использованию.

Первой организацией, к которой примкнул Лингг, был Интернациональный союз плотников № 1. Каждый член этого общества был ярым анархистом. Все они снабдили себя оружием, а большинство из них упражнялись в военной тактике. Лингг недолго состоял в организации, прежде чем стал признанным лидером и начал произносить речи, которые приводили всех в восторг. Несмотря на юный возраст, в нем признали достойного лидера, а тот факт, что он сидел у ног Рейнсдорфа в качестве ученика, поднял его в их глазах. Это отличие, добавленное к его личной харизме, сделало его предметом похвал и обсуждений, что тешило его тщеславие и подстегивало амбиции.

Люди, дольше состоявшие на службе и более знакомые с местными и общими аспектами анархизма, порой неохотно уступали ему, когда на карту ставились вопросы политики. Ни один комитет не считался полным без него, и это привело его к знакомству с Августом Спайсом и Альбертом Парсонсом. Он часто бывал в редакции «Арбайтер-Цайтунг», которая была штаб-квартирой руководящего органа, с отчетами и предложениями, и благодаря своему замечательному такту вскоре завоевал их уважение и расположение. Там он также познакомился с Филденом, Фишером, Шнаубельтом, Рау, Нибе, Швабом и некоторыми из наиболее известных женщин в анархистском движении. Его часто хвалили за работу, и он стал настоящим любимцем дам.

Когда Лингг впервые активно связал себя с партией убийств и уничтожения здесь, он был осторожен и скрытен. Он знал, что секретность на родине была не только необходима для успеха, но и абсолютно обязательна для самосохранения. Он полагал, что такая же тактика преобладает и здесь, но когда он увидел, насколько смелыми, агрессивными и открытыми были высказывания анархистов в Чикаго и других местах, он пришел к убеждению, что правительство и муниципальная администрация существуют только благодаря их попустительству. Поначалу, всякий раз, когда Лингг сомневался в каком-либо вопросе, он искал знаний и вдохновения у Спайса, и именно через Спайса он получал информацию о движении в Соединенных Штатах. Они стали близкими друзьями, и Лингг безоговорочно верил всему, что говорил ему Спайс, и, как он сообщал полицейским, считал каждую строку, опубликованную в «Арбайтер-Цайтунг», абсолютно правдивой и верной. Не умея читать по-английски, он считал все газеты, печатавшиеся на этом языке, а также на немецком, не принадлежащие к социалистической вере, изданными на благо капиталистов и миллионеров. Все они, по его оценке, были грандиозным мошенничеством и существовали только потому, что печатали ложь, угодную богатым и власть имущим. Будучи человеком искренних убеждений и горячего рвения, Лингг завоевал доверие своих собратьев и всегда точно знал, что собираются делать и как это будет осуществлено. Он был верным союзником, и на него неизменно рассчитывали как на участника, играющего ведущую роль во всех движениях «красных». Как к нему относились его товарищи в этом отношении, видно из того факта, что именно ему было поручено организовать людей Юго-Западной стороны и направить их планы против завода Маккормика.

ЧУГУННЫЕ И БОЛЬШИЕ ГАЗОТРУБНЫЕ БОМБЫ. С фотографий.

Длинная бомба в центре весит пять фунтов и была брошена в патрульный фургон на Блу-Айленд-авеню, но не взорвалась. Круглые бомбы были выложены изнутри слоем цемента, пропитанного смертельным ядом.

Его сообщения, которые я привел в предыдущей главе, адресованные богемцам и другим лицам в той местности, показывают, что он был настроен на бунт и разрушение, и в этом безумном и неистовом движении он имел сердечную поддержку коллег, которые вместе с ним задумали это в редакции «Арбайтер-Цайтунг». Только они знали об этом и проработали детали на встрече, состоявшейся недалеко от завода 3 мая. Лингг, будучи храбрее и дерзче других лидеров, был выбран инструментом, чтобы вдохновить людей на нападение на завод, и впоследствии он утверждал, что во время стычки его избила полиция.

В бурные и знаменательные дни, предшествовавшие 4 мая, товарищи Лингга возложили на него большую ответственность, но он ни разу не дрогнул. Напротив, он доказал твердость своего характера, не только вызвавшись выполнить определенные цели, которые он сам наметил, но и с готовностью приняв на себя каждую задачу, возложенную на него, и всегда желая взять на себя всю ответственность за последствия. Его видели на Северной стороне, где он активно призывал анархистов к оружию, на Юго-Западной стороне, где он пытался сформировать сплоченный отряд бойцов ввиду приближения 1 мая; он был занят в доме Зелигера, изготавливая бомбы, и на собраниях давал инструкции, как делать адские машины. Его работа никогда не заканчивалась и никогда не оставалась без внимания. В одно время он учил своих последователей обращаться с бомбами так, чтобы они не взорвались у них в руках, и показывал время и расстояние для броска снарядов с максимальным поражающим эффектом; в другое время он обучал тех, кто должен был их бросать, инструктируя их, как окружить себя друзьями, чтобы обнаружение врагом было невозможным.

ГАЗОТРУБНЫЕ БОМБЫ. Найдены в комнате Лингга. С фотографии.

Все это занимало его, но вся его душа была в работе. Он был не только изготовителем бомб; он также взял на себя роль агента по продаже оружия. Он продал много больших револьверов и винтовок. Это видно из записки, найденной в его сундуке, адресованной Абрахаму Херманну. Она гласит следующее:

Друг: — Я продал три револьвера за последние два дня и продам еще три сегодня (среда). Я продаю их по цене от 6,00 до 7,80 долларов за штуку.

С уважением и наилучшими пожеланиями, Л. Лингг.

В то время Херманн был генеральным агентом в этом городе по покупке и продаже оружия анархистам. Энгель одно время был агентом, но люди заявили, что он их обобрал, и его отстранили.

Таким образом, Лингг оказался очень полезным человеком для организации. Он мог произнести эффективную речь; он был хорошим организатором; он мог делать бомбы с динамитом, чья сила была многократно усилена благодаря его мастерству; он разносил листовки и делал все, чтобы помочь делу. По правде говоря, он был самым изворотливым, а также самым опасным анархистом во всем Чикаго.

Газотрубные бомбы без запала. Найдены в комнате Лингга.

Будучи учеником Рейнсдорфа, Лингг был противником любой мирной агитации. Он верил в организацию вооруженных сил и завоевание всего грубой силой. Он совсем не любил тех, кто говорил о мирной агитации; он называл их дураками и чудаками. К этому классу относились социалисты старой закалки, и он смотрел на них с высокомерным презрением. Он находил лучший материал для работы, чтобы помочь ему в революции, которую он предлагал, и, хотя он вылепил немало анархистов из более мягкой глины человечества, все же он не был удовлетворен, а постоянно жаловался, что они двигаются недостаточно быстро, не берутся за дело с быстротой и не проявляют таких героических качеств, которые он хотел видеть. Беспокойный дух внутри него, его непримиримая ненависть к обществу, окрашенная горечью его сомнительного рождения, и его сильные импульсы проявлялись во всех его действиях и высказываниях. Иллюстрацией этих черт является нетерпение, которое он проявил из-за того, что доверенные люди не пришли рано вечером 4 мая в дом Зелигера, чтобы забрать бомбы, и его уход с бомбами в зал Неффа, чтобы их быстро распределили. Другой пример — горькие упреки, которые он обрушил на тех, кто не выполнил свою часть работы после начала бунта на Хеймаркет. Его надежды, его амбиции были направлены на успешное завершение этого заговора. Он должен был свергнуть все правительство и все законы, которые, как он заявлял, хороши для старух, чтобы они не ссорились, но не нужны людям умным и независимым.

В течение четырех недель до 4 мая он был без работы, но отнюдь не бездельничал. Он работал с утра до ночи, посещая собрания и изготавливая бомбы, чтобы в тот момент, когда будет дан сигнал к всеобщей революции, каждый член вооруженных секций мог быть снабжен разрушительным средством. Он хотел, чтобы весь город был взорван, каждый капиталист стерт с лица земли; и он со своими доверенными товарищами воскресенье за воскресеньем, в ожидании восстания, упражнялись в пригородах с винтовками и 44-калиберными револьверами. Лингг стал самым опытным из них всех и считался своими соратниками метким стрелком.

Деньги и время Лингга свободно отдавались на покупку оружия и изготовление динамитных бомб. Его комната у Зелигера стала настоящим арсеналом, и чем больше смертоносного «материала» он приносил в дом, тем больше он был доволен, и тем сильнее становилась вражда госпожи Зелигер к нему. Насколько тщательными и продуманными были его приготовления к грядущему дню, видно не только по смертоносным орудиям, найденным в его комнате, но и подтверждается показаниями его доверенных помощников. Эти показания — данные мне людьми, стремившимися спасти себя, простертыми просителями о милосердии, каждое существенное откровение которых подтверждало другие, хотя они давались независимо и при разных обстоятельствах, без знания того, что сказали другие, — безошибочно указывали на гигантский заговор. Прочитайте любое из этих заявлений, и не может быть сомнений в том, что, если бы не рука Провидения в ночь на 4 мая, тысячи людей были бы убиты, а огромные районы города опустошены. Лингг ожидал этого так же уверенно, как верил в собственное существование в то время, и его близкие товарищи направили всю свою энергию на осуществление этого гнусного заговора.

НЕЗАКОНЧЕННЫЕ ГАЗОТРУБНЫЕ БОМБЫ. Найдены в ящике для еды Лингга. С фотографии.

Но «лучшие планы мышей и людей часто идут не так», и бунт на Хеймаркет стал самым горьким разочарованием. Лингг был буквально вне себя от досады и унижения. Одно всепоглощающее желание его жизни потерпело полное и явное поражение. Он ясно предвидел страшные неприятности вследствие этой попытки, и его разум был сбит с толку недоумением относительно его будущих действий. В ночь на 4 мая, около 11:30, когда до него дошла полная правда о провале бунта, он стоял перед домом № 58 по Клайборн-авеню, не зная точно, куда обратиться за убежищем от возможного ареста, и, находясь в этой дилемме, завел разговор с Зелигером, наконец попросив разрешения остаться в доме на ночь до следующего утра, когда он обещал съехать. У него в кармане не было ни цента, так как он растратил все свои деньги на изготовление бомб, уверенный в достатке, когда он и его товарищи захватят контроль над городом. Зелигер, зная его положение, наконец согласился.

Наступило следующее утро, но Лингг не проявил никакого желания выполнить свое обещание.

«Я бы съехал отсюда сейчас, — сказал он очень ловко, — но если я это сделаю, это вызовет подозрения».

Зелигер увидел силу этого аргумента и, будучи также замешанным в изготовлении бомб, хитро решил позволить ему остаться, пока все не утихнет. Лингг, соответственно, оставался до 7 мая. В этот день в окрестностях начали появляться офицеры, осматривающие места сбора анархистов. Это встревожило Лингга, и, опасаясь, что они могут нагрянуть в его комнату, он решил поскорее освободить помещение. Он съехал, но в такой спешке, что оставил свои орудия разрушения и почти все свои личные вещи. Когда дом был наконец обыскан, «птичка выпорхнула».

Я отправил восемь хороших детективов и заставил их работать день и ночь в поисках изготовителя бомб, но никто не мог дать ни одной зацепки. Стало известно, что у Лингга была возлюбленная, и за ее передвижениями внимательно следили. Дома его известных друзей также были под наблюдением, а все его знакомые — под слежкой. Анархисты, которые надеялись спасти свои собственные шкуры, если его найдут, были привлечены к службе, и были разосланы приманки в виде писем. Даже предлагались деньги в качестве стимула раскрыть его местонахождение, но все безрезультатно.

Эти уловки продолжались до 13 мая, когда я послал за госпожой Зелигер, чтобы выяснить, где Лингг работал в последний раз, и получить адреса всех его друзей. Почти все места, которые она упомянула, были посещены, но она рассказала об одном месте, которое, как мне показалось, давало некоторую надежду на успешный результат. Госпожа Зелигер заявила, что есть место недалеко от реки, где есть мост, о котором она слышала, и что Лингг сказал ее мужу, что зайдет к своему другу недалеко от этого места, на Канал-стрит. Это место я сразу узнал, так как оно находилось всего в нескольких кварталах от мастерской, где работал Лингг. Госпожа Зелигер далее заявила, что ее муж сказал ей, что эта мастерская находится всего в нескольких кварталах от католической церкви. Все это я счел хорошей зацепкой, и офицеры Левенштейн и Шюттлер были немедленно направлены для ее отработки — сначала, однако, отправившись на лесопилку на Двенадцатой и Южной Кларк-стрит, чтобы выяснить, работал ли там когда-нибудь Лингг.

Офицеры выполнили эти инструкции, и несколько часов спустя они вернулись в офис с сияющими лицами. Они сообщили мне, что получили зацепку, что всего несколько дней назад Лингг прислал туда за своим ящиком с инструментами, и что они узнали о человеке, который заметил номер экспресс-фургона, который его увез. Но этого человека, сказали они, они не смогут увидеть до следующего дня.

Рано утром следующего дня офицеры отправились с новыми инструкциями и посетили дом человека, который так примечательно заметил номер экспресса. Они нашли его, и он дал им всю информацию, которой владел. Около одиннадцати часов офицеры нашли место жительства возчика, которого звали Чарльз Кеперсон и чей фургон имел номер 1999. Он жил по адресу: Роби-стрит, 1095. Офицеры постучали в дверь, и ответила маленькая девочка лет десяти. На вопрос об отце она сообщила им, что его нет дома. Они спросили, не приносил ли отец сундук. Она ответила, что отец не приносил в их дом никакого сундука, но он привез ящик с инструментами из центра города, который отвез в дом на соседней улице. Она указала на маленький коттедж по адресу: Амброуз-стрит, 80, и на вопрос, видела ли она, как отец отнес его туда, она ответила:

«О, да, это был ящик серого цвета, и я слышала, как отец сказал, что он принадлежит Луи Линггу».

РЕВОЛЬВЕР ЛИНГГА. На взводе, как был найден, когда его вырвали из рук Лингга после борьбы с офицером Шюттлером. С фотографии.

Офицеры подошли к коттеджу и узнали, что там живет семья по фамилии Кляйн. Шюттлер постучал в дверь, и ответила госпожа Кляйн. Он спросил, дома ли Луи. Она ответила, что его нет и что он ушел с какими-то джентльменами около девяти часов. Она спросила, зачем ему видеть Луи, и Шюттлер сказал ей, что он должен Луи 3 доллара и пришел их отдать. Он далее сообщил ей, что они хорошие друзья, оба плотники и состоят в одном профсоюзе. Она спросила его имя, и Шюттлер ответил, что это «Франц Лоренц». Лоренц был известным анархистом, и считалось, что это имя будет эффективным для завоевания доверия женщины. Она сказала, что ее отец живет недалеко от дома, и она сходит и спросит его, не знает ли он, куда ушел Луи. Этот разговор происходил в задней комнате дома. Женщина извинилась и якобы направилась к дому своего отца. Она прошла в переднюю комнату и захлопнула наружную дверь. Левенштейн вышел из задней комнаты, чтобы посмотреть, действительно ли она ушла, но не увидел никакой госпожи Кляйн. В то же время он заметил сундук Лингга, стоящий на заднем крыльце, накрытый куском ковра. Левенштейн вернулся, и едва он присоединился к Шюттлеру, как вошла госпожа Кляйн. Она сказала, что видела отца, но он не знает, куда ушел Луи. Офицеры, конечно, были подозрительны, но ничего не сказали, просто удалившись с заверением, что они зайдут еще раз и увидят Лингга в другой раз.

Уйдя, офицеры прошли два квартала и обсудили загадочные действия госпожи Кляйн. Они решили вернуться и обыскать дом. Они проникли с заднего входа, и, пока Левенштейн охранял переднюю дверь, Шюттлер вошел в заднюю комнату. Там он нашел человека, гладко выбритого. Лингга описывали как имеющего бороду на подбородке. Шюттлер, однако, подошел к человеку и спросил его имя. В одно мгновение Лингг — ибо это был именно он — выхватил 44-калиберный револьвер, который он спрятал спереди внутри брюк, и, с блеском в глазах тигра, загнанного в угол, повернулся к офицеру. Шюттлер увидел движение и, быстрый как молния, бросился на Лингга и схватил оружие. Они сцепились, и пока один боролся, чтобы спасти себя и обеспечить арест своего пленника, другой был намерен убить офицера и совершить свой собственный побег. Оба были сильными, мускулистыми и активными, и коттедж дрожал от фундамента до стропил, когда тела соперников раскачивались в равной борьбе. Лингг дрожал от ярости и собрался с силами, чтобы победить врага. Он понимал, что результат означает жизнь или смерть. В один момент его револьвер был прижат близко к груди офицера, и со сверхчеловеческим усилием анархист попытался послать пулю на ее роковую миссию. Но Шюттлер крепко ухватился за барабан и вывернул оружие в сторону. В другую секунду, пока исход борьбы был еще не решен, Лингг быстрым движением руки направил револьвер прямо в лицо офицеру. В этот момент, однако, Шюттлер умудрился зажать большой палец Лингга зубами. Анархист сделал резкий рывок, чтобы освободить палец, и преуспел в том, чтобы вырваться.

Все это произошло быстрее, чем можно рассказать. Как только Лингг освободился, Шюттлер нашел время крикнуть своему напарнику, который стоял снаружи перед домом, совершенно не подозревая о короткой, но отчаянной борьбе внутри. Левенштейн не остановился ни на мгновение, чтобы понять, что требуется, а прыгнул в комнату. Он вошел как раз в тот момент, когда Шюттлер бросился за Линггом после его освобождения, и обнаружил, что тот держит Лингга крепко за горло одной рукой, а револьвер — другой. Левенштейн увидел ситуацию с первого взгляда и, подняв свою заряженную трость, опустил ее на голову анархиста. Это оглушило Лингга, и он был повержен. Револьвер был вырван из его руки и положен на стол, а офицеры надели наручники. Не успели они занять свое место, как Лингг сделал резкий рывок к своему револьверу. Но детективы оказались быстрее его.

Зубы Лингга скрежетали от ярости, а глаза буквально вылезали из орбит от дикого презрения. Главный анархист выглядел воплощением отчаяния. Однако он был повержен и видел, что дальнейшее сопротивление бесполезно.

Госпожа Кляйн тем временем была взволнованным зрителем, но прежде чем она успела собраться с мыслями и решить, как поступить в сложившихся обстоятельствах, Лингг оказался во власти закона. Увидев это, она поспешно вышла. Вскоре весь район услышал о том, что произошло, и когда офицеры начали доставлять своего пленника в участок на Хинман-стрит, подошел добросердечный ирландец-американец, обратился к ним и сказал:

«Мои дорогие парни, ваши жизни здесь в опасности. Почти каждый, кто здесь живет, — анархист. Подождите минуту, и я дам вам защиту».

ОТЧАЯННАЯ БОРЬБА. Арест Луи Лингга.

Он исчез, но тем временем улица заполнилась взволнованной толпой. Вскоре он вернулся с двуствольным ружьем, готовым к действию в случае чрезвычайной ситуации. Не успел он поступить в распоряжение офицеров, как подбежал лояльный богемец-американец и сказал:

«Офицеры, я тоже защищу вас от этой толпы».

В руке у него был большой армейский револьвер, и он показал, что готов помочь офицерам, даже ценой собственной жизни.

Шюттлер и Левенштейн под этим добровольным эскортом доставили Лингга в участок на Хинман-стрит, прибыв туда около двенадцати часов. Сержант Энрайт был в тот день дежурным по участку, и, опасаясь попытки освобождения, он вызвал всех своих офицеров и дал им инструкции относительно того, что следует сделать для защиты участка. Он также приказал выгнать патрульный фургон и выделил пять офицеров для сопровождения Шюттлера и Левенштейна в резиденцию Кляйн для осмотра помещения. Они провели тщательный обыск, но ничего, кроме кучи патронов, обнаружить не смогли. Они также осмотрели дома № 64, 66, 68 и 70 на той же улице, все занятые анархистами, но ничего не нашли. Присутствие полиции, однако, быстро очистило улицу, и все низколобые, лохматые последователи красного флага попрятались по своим норам. Шюттлер и Левенштейн затем послали за патрульным фургоном Чикаго-авеню и перевели Лингга в новые помещения в том участке. По пути Лингг постоянно скрежетал зубами и, дико глядя на Шюттлера и слегка поворачиваясь к Левенштейну, прошипел:

«Если бы у меня был хоть малейший шанс с этим парнем, он был бы сейчас мертв».

Офицеры участка на Хинман-стрит не ослабили свою бдительность на Амброуз-стрит, и однажды в переулке позади резиденции Кляйн были найдены глиняные формы, доказывающие, что Лингг не оставил надежды, а готовился подготовить новый запас бомб для будущей атаки.

Когда Лингга ввели в кабинет участка на Ист-Чикаго-авеню, наручники с его запястий были сняты, и ему дали стул. Он стал спокойным в новой обстановке и неохотно отвечал на несколько простых вопросов. Поскольку большой палец причинял ему значительную боль, в соседней аптеке было куплено лекарство, и рана была обработана. Затем его поместили в камеру внизу и оставили наедине со своими мыслями.

Днем его привели в кабинет.

«Как вас зовут?» — спросил я его.

«Лингг», — отрывисто ответил заключенный.

«А, да; но как это пишется?»

«Л-и-н-г-г», — последовало написание.

«Да; но назовите нам свое полное имя».

«Это Луи или Людвиг Лингг. Мне двадцать один год и восемь месяцев».

Ему задали много вопросов. На некоторые он отказался отвечать, а на другие отвечал быстро и с удовольствием, особенно когда они касались убийства капиталистов и капиталистических редакторов, как он их называл. У него, сказал он, нет никакой пользы от этих людей, и он думал, что если бы их можно было внезапно убрать, мир был бы удовлетворен и счастлив. Он заметил, что не очень винит полицию, потому что они сами рабочие, но был один офицер, сказал он, которого он совершенно презирал. Это был Джон Бонфилд. Если бы он мог взорвать его на атомы, думал он, он мог бы примириться со многим из того, что тогда существовало. Наконец он дал мне и помощнику прокурора штата Фуртманну, в присутствии офицеров Стифта, Рема, Левенштейна, Шюттлера и Хоффмана, краткий отчет о себе и своих действиях, но сказал, что лучше умрет, чем даст информацию против кого-либо. Он не отрицал того, что другие говорили о нем, но дальше он не пошел. Господин Фуртманн сообщил ему, насколько строг закон против заговоров, но единственным ответом, который он удостоил, было то, что законы не останутся в силе намного дольше; что рабочие люди будут создавать законы, которые им подходят, и они не позволят никакой высшей власти диктовать им. Что касается его самого, он мог работать и был готов работать, сказал он, но он хотел свою долю прибыли. Он думал, что полиция выставила себя дураками в движении, которое начали анархисты. Если бы они только знали достаточно, сказал он, чтобы сдержаться, капиталисты были бы вынуждены подчиниться; но теперь полиция испортила свои собственные шансы на выгоду на долгие годы вперед. Они будут жалеть об этом, добавил он. Если бы анархисты победили в Чикаго, заявил он далее, все другие крупные города последовали бы их примеру, и нищета и бедность были бы изгнаны навсегда.

ЖЕЛЕЗНЫЙ БОЛТ, НАЙДЕННЫЙ В СУНДУКЕ ЛИНГГА. С фотографии.

Разработан, согласно собственному заявлению Лингга, для соединения половин составной бомбы весом двенадцать фунтов. «Бомба на Хеймаркет, — сказал он, — убила шестерых. Та, которую я собирался сделать с этим болтом, убила бы шесть дюжин». Было найдено четыре таких болта.

После того как Лингга забрали из дома на Амброуз-стрит, Густав и Кейт Кляйн забеспокоились о своем друге. Они выследили его до участка на Чикаго-авеню и зашли туда позже в тот же день, после его ареста. Когда они добрались до кабинета, я допросил их, хотя они не были под арестом, и они ответили без колебаний. Они заявили, что Лингг пришел в их дом 7 мая и оставался в помещении почти все время до своего ареста в тот день — 14 мая. Он выходил только дважды, чтобы получить книги от соседей, и чувствовал себя в некоторой степени в безопасности в этой местности. Этот район, как уже говорилось, был рассадником анархизма, и, поскольку соседи знали этого человека, они стремились защитить его. Даже шептались в округе, что именно он бросил бомбу на Хеймаркет, но, зная, что он человек, с которым шутки плохи, и из сочувствия к делу, никто не предал его. Он не мог выбрать лучшего места для сокрытия. Господин Кляйн знал его некоторое время и заметил большие перемены в нем после кровопролития на Хеймаркет.

«Он всегда был веселым, — сказал он, — до того времени, но с тех пор он вел себя очень странно. Он ни с кем не разговаривал, а всегда стремился быть один. Всякий раз, когда кто-то приближался к дому, он нервничал».

«Я тоже это заметила, — вставила госпожа Кляйн. — Он всегда любил дурачиться и играть со мной до событий на Хеймаркет, и был приятной компанией, но с тех пор он стал совсем другим человеком».

Госпожа Кляйн описала сцену ареста Лингга и рассказала, как поначалу она восприняла это просто как шутку между двумя друзьями, и как она испугалась, когда обнаружила, что это серьезное дело. Она также описала ужасный взгляд, который появился на лице Лингга, когда он обнаружил, что не может выстрелить из револььера.

Впоследствии я счел лучшим столкнуть Лингга лицом к лицу с одним из его бывших товарищей, который предоставил информацию о нем, и это было соответственно сделано. В тот момент, когда его привели в присутствие информатора, его лицо приняло ужасную гримасу, но он оставался упорно молчаливым.

Однажды Лингга снова привели в кабинет, и я допросил его о реальной силе анархистов в городе и стране.

Он улыбнулся и сказал:

«Вы этого еще не знаете? На это я не могу ответить, но скажу вам, что вы знаете только шумных парней. Настоящих анархистов в этом городе или стране вы еще не знаете, потому что они не готовы взяться за дело, но вы будете застигнуты врасплох, если не умрете скоро. Я только надеюсь, что проживу достаточно долго, чтобы увидеть, как эта скрытая сила покажет свою мощь».