«Собрание в полях Будды: очерки о жизни и душе на Дальнем Востоке»

Священник Синсю, — Какая прелесть! Жена есть, ребенок есть, Вкусную рыбу ест.

Это напомнило мне те популярные критические замечания о поведении буддистов, высказанные во времена самого Будды и так часто записанные в текстах Винаи — почти как рефрен:—

«Тогда люди были раздражены; и они роптали и жаловались, говоря: „Они ведут себя как люди, которые все еще наслаждаются удовольствиями этого мира!“ И они рассказали об этом Благословенному».

Помимо Тэннодзи, в Осаке есть много знаменитых храмов, как буддийских, так и синтоистских, с очень древней историей. К таким относится Кодзу-но-ясиро, где люди молятся духу Нинтоку — самому любимому в памяти всех японских императоров. У него был дворец на том же холме, где сейчас стоит его святилище; и это место — откуда открывается прекрасный вид на город — является сценой приятной легенды, сохранившейся в Кодзики:—

«Тогда Небесный Владыка, взойдя на высокую гору и оглядев землю вокруг, сказал: — „Во всей земле не поднимается дым; земля вся в нищете. Поэтому я отменяю все налоги и принудительные работы для народа с сего дня и на три года вперед“. Тогда великий дворец обветшал, и дождь протекал повсюду; но никакого ремонта не проводилось. Дождь, который просачивался, собирали в корыта, а обитатели перебирались в места, где не было протечек. Когда позже Небесный Владыка посмотрел на землю, дыма в ней было в изобилии. И, обнаружив, что народ богат, он снова ввел налоги и принудительные работы. Поэтому крестьянство процветало и не страдало от принудительных работ. Так, в похвалу этому августейшему правлению, его назвали правлением Императора-Мудреца».

Это было полторы тысячи лет назад. Теперь, если бы добрый Император мог увидеть из своего святилища Кодзу — как тысячи должны верить, что он видит, — дым современной Осаки, он мог бы подумать: «Мой народ становится слишком богатым».

За пределами города есть еще более знаменитый синтоистский храм, Сумиёси, посвященный неким морским богам, которые помогли императрице Дзингу завоевать Корею. В Сумиёси есть милые девочки-служительницы, красивые территории и огромный пруд, через который перекинут мост, настолько горбатый, что, чтобы перейти его, не снимая обуви, нужно держаться за перила. В Сакаи находится буддийский храм Мёкокудзи, в саду которого растут очень старые пальмы; — говорят, что одна из них, пересаженная Нобунагой в шестнадцатом веке, кричала и плакала, пока ее не вернули обратно в храм. Вы увидите, что земля под этими пальмами покрыта тем, что выглядит как густая, блестящая, спутанная масса меха — наполовину красноватая и наполовину серебристо-серая. Это не мех. Это груда миллионов игл, брошенных туда паломниками, «чтобы накормить пальмы», потому что говорят, что эти деревья любят железо и укрепляются, впитывая его ржавчину.

Говоря о деревьях, я могу упомянуть Нанивая «Каса-мацу», или Сосну-Шляпу — не столько потому, что это необычное дерево, сколько потому, что оно содержит большую семью, которая держит маленькую чайную на дороге в Сакаи. Ветви дерева были направлены наружу и вниз по каркасу из шестов, так что все это представляет собой подобие огромной зеленой шляпы той формы, которую носят крестьяне и называют «каса». Сосна едва достигает шести футов в высоту, но занимает, пожалуй, двадцать квадратных ярдов; — ее ствол, конечно, совсем не виден снаружи каркаса, поддерживающего ветви. Многие люди посещают этот дом, чтобы посмотреть на сосну и выпить чашку чая; и почти каждый посетитель покупает какой-нибудь сувенир на память о ней — возможно, гравюру с изображением дерева, или печатную копию стихов, написанных каким-нибудь поэтом в похвалу ему, или женскую шпильку, верхушка которой представляет собой идеальную маленькую зеленую модель дерева — с каркасом из шестов и всем остальным, — с одним крошечным аистом, сидящим на нем. Владельцы Нанивая, как называют их чайный домик, способны не только хорошо зарабатывать на жизнь, но и дать образование своим детям благодаря демонстрации этого дерева и продаже таких сувениров.

*

Я не намерен испытывать терпение читателя описаниями других знаменитых храмов Осаки — некоторые из которых невероятно стары и имеют самые любопытные легенды, связанные с ними. Но я могу рискнуть сказать несколько слов о кладбище Храма Одной Души — или, пожалуй, лучше, Храма Единого Разума: Иссиндзи. Памятники там — самые необычные из всех, что я когда-либо видел. Рядом с главными воротами находится могила борца — Асахигоро Хатиро. Его имя высечено на большом каменном диске, вероятно, весящем тонну; и этот диск поддерживается на спине каменного изображения борца — гротескной фигуры с позолоченными глазами, вылезающими из орбит, и чертами лица, по-видимому, искаженными от усилий. Это очень странная вещь — полукомичная, полуяростная на вид. Рядом находится могила некоего Хираямы Ханибэя — памятник в форме хётана, то есть винной тыквы, которую путешественники используют для ношения саке. Самая обычная форма хётана напоминает песочные часы, за исключением того, что нижняя часть несколько больше верхней; и сосуд может стоять прямо только тогда, когда он полон или частично полон, — так что в японской песне любитель вина говорит своей тыкве: «С тобой я падаю». По-видимому, у могучих любителей вина есть целый район на этом кладбище; ибо в том же ряду есть несколько других памятников подобной формы — также один в форме очень большой бутылки саке (иссёдоккури), на которой начертан стих, взятый не из сутр. Но самый странный памятник из всех — это большой каменный барсук, сидящий прямо и, кажется, бьющий себя по животу передними лапами. На животе вырезано имя, Иноуэ Дэнносукэ, вместе со стихом:—

Tsuki yo yoshi Nembutsu tonaite Hara tsudzumi.

Что означает примерно следующее: — «В прекрасные лунные ночи, повторяя Нэмбуцу, я играю на брюшном барабане». Вазы для цветов выполнены в форме бутылок для саке. Искусственные скалы поддерживают памятник; и здесь и там, среди скал, есть фигурки барсуков поменьше, одетых как буддийские священники (тануки-бодзу). Мои читатели, вероятно, знают, что японскому тануки приписывают способность принимать человеческий облик и издавать музыкальные звуки, подобные грохоту ручного барабана, постукивая по своему животу. Говорят, что он часто маскируется под буддийского священника для озорных целей и очень любит саке. Конечно, такие изображения на кладбище представляют собой не что иное, как эксцентричность, и считаются дурным тоном. Вспоминаются некоторые шутливые картины и надписи на греческих и римских гробницах, выражающие по отношению к смерти — или, скорее, по отношению к жизни — чувство, или аффектацию чувства, отталкивающую для современного восприятия.

[1] Они защищают четыре стороны света. В японском языке их имена — Дзикоку, Комоку, Дзотё, Бисямон (или Тамон); — на санскрите: Дхритараштра, Вирупакша, Вирудхака и Вайшравана — Кувера брахманизма.

[2] Разделение секты в течение семнадцатого века на две ветви имело политическую, а не религиозную причину; и секции остаются религиозно объединенными. Их настоятели происходят из императорского рода, откуда и их титул Мондзэки, или Императорское Потомство. Путешественники могут заметить, что стены, окружающие храмовые территории этой секты, имеют те же декоративные молдинги, что и стены резиденций Императора.

[3] Это особенно верно с момента отмены гражданских законов, запрещающих священникам вступать в брак. Жен священников других сект, кроме Синсю, называют юмористическим и не очень уважительным прозвищем.

[4] См. перевод Кодзики профессора Чемберлена, раздел CXXI.

[5] То есть бутылка, содержащая один сё — около полутора литров.

[6] Хотя тануки обычно переводят как «барсук», существо, называемое так, не является настоящим барсуком, а представляет собой вид енотовидной собаки. Его также называют «собакой с мордой енота». Настоящий барсук, однако, также встречается в Японии.

V

В предыдущем эссе я сказал, что японский город — это не более чем пустыня деревянных сараев, и Осака не исключение. Но изнутри огромное количество хрупких деревянных жилищ любого японского города — это произведения искусства; и, пожалуй, ни один город не обладает более очаровательными домами, чем Осака. Киото, действительно, гораздо богаче садами — в Осаке сравнительно мало места для садов; но я говорю только о домах. Снаружи японская улица может казаться не лучше ряда деревянных амбаров или конюшен, но интерьер любого жилища в ней может быть чудом красоты. Обычно внешний вид японского дома совсем не красив, хотя он может иметь некоторую приятную странность формы; и во многих случаях стены сзади или по бокам покрыты обугленными досками, чьи почерневшие и закаленные поверхности, как говорят, сопротивляются жаре и сырости лучше, чем любое покрытие краской или штукатуркой. Если не считать, пожалуй, внешнего вида угольного сарая, ничего более невзрачного вообразить нельзя. Но другая сторона черных стен может быть эстетическим наслаждением. Сравнительная дешевизна жилья не сильно влияет на эту возможность; — ибо японцы превосходят все народы в получении максимума красоты при минимуме затрат; в то время как наиболее промышленно развитые из западных народов — практичные американцы — пока преуспели лишь в получении минимума красоты при максимуме затрат! Многое о японских интерьерах можно узнать из книги Морса «Японские дома»; но даже эта замечательная книга дает лишь черно-белое представление о предмете; и более половины очарования таких интерьеров — это почти необъяснимая ласка цвета. Иллюстрировать работу мистера Морса так, чтобы передать колористическое очарование, было бы более дорогим и трудным подвигом, чем создание «Исторических костюмов» Расине. Даже в этом случае приглушенная светимость, тон совершенного покоя, откровения изящества и утонченности, ожидающие глаз в каждом уголке комнат, казалось бы, созданных для того, чтобы уловить и сохранить ощущение вечного лета, остались бы неразгаданными. Пять лет назад я писал, что небольшое знакомство с японским искусством аранжировки цветов сделало для меня невыносимым вид той вульгарности, или, скорее, жестокости, которую на Западе мы называем «букетом». Сегодня я должен добавить, что знакомство с японскими интерьерами в равной степени вызвало у меня отвращение к западным интерьерам, какими бы просторными, удобными или богато обставленными они ни были. Возвращаясь теперь к западной жизни, я чувствовал бы себя как Томас-Рифмач, вновь посещающий мир безобразия и печали после семи лет пребывания в стране фей.

Возможно, как утверждалось (хотя я не могу в это поверить), западным художникам почти нечему учиться у изучения японского изобразительного искусства. Но я совершенно уверен, что нашим строителям домов есть чему учиться — особенно в том, что касается обработки и окраски поверхностей — у изучения японских интерьеров. Можно ли вообще классифицировать бесчисленные стили этих интерьеров, представляется мне сомнительным вопросом. Я не думаю, что в ста тысячах японских домов найдутся два интерьера, в точности похожих друг на друга (исключая, конечно, дома беднейших классов), — ибо дизайнер никогда не повторяется, если может этого избежать. Урок, который он должен преподать, — это урок совершенного вкуса в сочетании с неисчерпаемым разнообразием. Вкус! — какая редкая вещь в нашем западном мире! — и как он независим от материала, — как интуитивен, — как непередаваем вульгарным людям! Но вкус — это японское право по рождению. Он присутствует повсюду, — хотя и варьируется по качеству развития в зависимости от условий и наследственности, зависящей от условий. Среднестатистический житель Запада признает только его более распространенные формы — главным образом те, которые стали знакомы благодаря коммерческому экспорту. И, как правило, то, что Запад больше всего восхищает в японском конвенциональном вкусе, в Японии считается довольно вульгарным. Не то чтобы мы были неправы, восхищаясь тем, что само по себе прекрасно. Даже рисунки, напечатанные красками на двухцентовом полотенце, могут быть действительно великими картинами: их иногда делают превосходные художники. Но аристократическая строгость лучшего японского вкуса — изысканная сложность его утонченностей в определении пропорций, качества, тона, сдержанности — никогда еще не снилась Западу. Нигде этот вкус не проявляется так тонко, как в частных интерьерах, — особенно в отношении цвета. Правила цвета в композиции набора комнат не менее строги, чем правила цвета в вопросах одежды, — хотя и допускают значительное разнообразие. Одних тонов частного дома достаточно, чтобы указать на степень культуры его владельца. Нет ни покраски, ни лакировки, ни оклейки обоями — только окрашивание и полировка отдельных частей, и своего рода бумажная кайма шириной около пятнадцати дюймов, закрепленная вдоль нижней части стены для защиты ее во время уборки и удаления пыли. Штукатурка может быть сделана из песка разных оттенков, или из фрагментов ракушек и перламутра, или из кварцевого кристалла, или из слюды; поверхность может имитировать гранит, или может сверкать, как медный колчедан, или может выглядеть в точности как богатая масса коры; но, каким бы ни был материал, приданный оттенок должен демонстрировать тот же безупречный вкус, который царит в оттенках шелка для халатов и поясов. ... Пока что весь этот внутренний мир красоты — просто потому, что это внутренний мир — закрыт для иностранного туриста: он может найти лишь намеки на него в комнатах таких старомодных гостиниц или чайных домиков, которые он может посетить в ходе своих путешествий.

*

Интересно, сколько иностранных путешественников понимают очарование японской гостиницы или хотя бы думают о том, как много делается для того, чтобы порадовать их, не только в плане личного внимания, но и в создании красоты для их глаз. Множество людей пишут о своих мелких неприятностях — о личном знакомстве с блохами, о своих личных неприязнях и неудобствах; но сколько из них пишут об очаровании той ниши, где каждый день ставятся свежие цветы — расставленные так, как ни один европейский флорист никогда не смог бы научиться расставлять цветы, — и где обязательно найдется какой-нибудь предмет настоящего искусства, будь то бронза, лак или фарфор, вместе с картиной, соответствующей настроению времени и сезона? Эти маленькие эстетические удовольствия, хотя за них никогда не берут плату, должны быть с благодарностью вспомнены, когда даются «чайные деньги». Я был в сотнях японских отелей, и я помню только один, в котором я не смог найти ничего любопытного или красивого — разваливающееся убежище, поспешно построенное, чтобы привлечь клиентов на недавно открытой железнодорожной станции.

Пара слов о нише в моей комнате в Осаке: — Стена была покрыта только смесью песка и металлических опилок какого-то рода, но она выглядела как прекрасная поверхность серебряной руды. К столбу была прикреплена бамбуковая чашка, содержащая пару изысканных цветущих веточек глицинии — одна розовая, а другая белая. Какэмоно — выполненное несколькими очень смелыми мазками мастерской кисти — изображало двух огромных крабов, готовых сразиться после тщетных попыток уйти с дороги друг друга; — и юмор этой вещи был усилен несколькими китайскими иероглифами, означающими «Воко-сэкай», или «В этом мире все идет криво».

VII

Мой последний день в Осаке был посвящен покупкам — главным образом в районах производителей игрушек и торговцев шелком. Японский знакомый, сам лавочник, водил меня повсюду и показывал необыкновенные вещи, пока у меня не заболели глаза. Мы отправились в знаменитый шелковый дом — шумное место, настолько переполненное, что нам пришлось с трудом пробираться к напольной платформе, которая в каждом японском магазине служит одновременно и стульями, и прилавком. Десятки босоногих легконогих мальчиков бегали по ней, неся тюки с товаром покупателям; — ибо в таких магазинах нет стеллажей для товара. Японский продавец никогда не покидает своего места на циновках; но, узнав, что вам нужно, он выкрикивает заказ, и мальчики вскоре прибегают к вам с охапками образцов. После того как вы сделали свой выбор, товар снова сворачивается мальчиками и уносится обратно в огнеупорные склады позади магазина. Во время нашего визита большая часть пространства, застланного циновками, представляла собой одно великолепное мерцающее смешение разбросанных шелков и бархата сотни цветов и сотни цен. Рядом с главным входом пожилой управляющий, пухлый и жизнерадостный на вид, как Бог Богатства, присматривал за прибывающими покупателями. Двое зорких мужчин, стоя на возвышении посреди магазина и медленно поворачиваясь в противоположных направлениях, следили за ворами; и другие наблюдатели были расставлены у боковых дверей. (Японские магазинные воры, кстати, очень ловкие; и мне сказали, что почти каждый крупный магазин теряет из-за них значительную сумму в течение года.) В боковом крыле здания, под низким световым люком, я видел занятые ряды бухгалтеров, кассиров и корреспондентов, сидящих на корточках перед маленькими партами высотой менее двух футов. Каждый из многочисленных продавцов обслуживал многих покупателей одновременно. Наплыв дел был большим; и быстрота, с которой выполнялась работа, свидетельствовала о превосходстве установленной организации. Я спросил, сколько человек нанимает фирма, и мой друг ответил:—

«Вероятно, около двухсот здесь; есть несколько филиалов. В этом магазине работа очень тяжелая; но рабочие часы короче, чем в большинстве шелковых домов — не более двенадцати часов в день».

«А как насчет зарплат?» — спросил я.

«Никаких зарплат».

«Вся работа этой фирмы выполняется без оплаты?»

«Возможно, один или двое самых умных продавцов могут получать что-то — не совсем зарплату, а небольшое специальное вознаграждение каждый месяц; и старый управляющий — (он сорок лет в доме) — получает зарплату. Остальные не получают ничего, кроме еды».

«Хорошая еда?»

«Нет, очень дешевая, грубая пища. После того как человек отслужил здесь свой срок — четырнадцать или пятнадцать лет — ему могут помочь открыть небольшой магазинчик».

«Условия одинаковы во всех магазинах Осаки?»

«Да — везде одинаково. Но сейчас многие из детти — выпускники коммерческих школ. Те, кого отправляют в коммерческую школу, начинают свое ученичество гораздо позже; и говорят, что из них не получаются такие хорошие детти, как из тех, кого учили с детства».

«Японскому клерку в иностранном магазине живется гораздо лучше».

«Мы так не думаем», — очень уверенно ответил мой друг. «Некоторые, кто хорошо говорит по-английски и научился иностранному способу ведения бизнеса, могут получать пятьдесят или шестьдесят долларов в месяц за семь или восемь часов работы в день. Но с ними обращаются не так, как в японском доме. Умные люди не любят работать под началом иностранцев. Иностранцы раньше очень жестоко обращались со своими японскими клерками и слугами».

«Но не сейчас?» — спросил я.

«Возможно, не часто. Они обнаружили, что это опасно. Но раньше они били и пинали их. Японцы считают постыдным даже недобро разговаривать с детти или слугами. В таком доме, как этот, нет никакой недоброты. Владельцы и управляющие никогда не говорят грубо. Вы видите, как очень тяжело работают все эти мужчины и мальчики без оплаты. Ни один иностранец не смог бы заставить японцев работать так, даже за большие деньги. Я работал в иностранных домах и знаю».

*

Не будет преувеличением сказать, что большая часть интеллектуального обслуживания в японской торговле и квалифицированной промышленности является неоплачиваемой. Возможно, одна треть деловой работы страны выполняется без зарплаты; отношения между хозяином и слугой основаны на полном доверии с обеих сторон, а абсолютное послушание обеспечивается простейшими моральными условиями. Этот факт был фактом, который больше всего впечатлил меня во время моего пребывания в Осаке.

Я поймал себя на мысли об этом, пока вечерний поезд в Нару увозил меня прочь от веселой суматохи великого мегаполиса. Я продолжал думать об этом, наблюдая за сгущением сумерек над милями крыш — над сбором фабричных труб, вечно посылающих свое подношение дыма к святилищу доброго Нинтоку. Внезапно над мерцанием бесчисленных ламп — над белыми звездными точками электрических огней — над растущими сумерками — я увидел, как в последнем красном великолепии заката возвышается прославленная старая пагода Тэннодзи. И я спросил себя, не помогла ли вера, которую она символизировала, создать тот дух терпения, любви и доверия, на котором были основаны все богатство, энергия и мощь величайшего города Японии.

VIII

БУДДИЙСКИЕ АЛЛЮЗИИ В ЯПОНСКОЙ НАРОДНОЙ ПЕСНЕ

Возможно, только японский представитель старой культуры мог бы полностью сообщить нам, до какой степени ментальная почва нации была пропитана и удобрена буддийским идеализмом. Во всяком случае, ни один европеец не смог бы этого сделать; ибо для понимания всей связи дальневосточной религии с дальневосточной жизнью потребовалась бы не только такая ученость, но и такой опыт, который ни один европеец не смог бы получить за всю жизнь. И все же даже для западного странника повсюду есть признаки того, чем буддизм был для Японии в прошлом. Все искусства и большинство ремесел повторяют буддийские легенды для глаза, обученного символизму; и вряд ли найдется предмет ручной работы, обладающий какой-либо красотой или значимостью формы — от детской игрушки до семейной реликвии принца, — который так или иначе не провозглашал бы древний долг перед буддизмом ремесла, которое его создало. Можно различить буддийские мысли в дешевых хлопчатобумажных тканях с осакской фабрики не меньше, чем в узорчатых шелках Киото. Рельефы на железном чайнике, или бронзовые головы слонов, образующие ручки лавочного хибати, узоры на бумаге для ширм, или самая обычная декоративная резьба ворот — гравировка на металлической трубке, или эмаль на дорогой вазе — все они могут с равным красноречием рассказывать о традициях веры. Есть отражения или эхо буддийского учения в композиции сада; — в бесчисленных идеографах длинных верениц вывесок магазинов; — в удивительно выразительных названиях, данных определенным фруктам и цветам; — в названиях гор, мысов, водопадов, деревень — даже современных железнодорожных станций. И новая цивилизация, по-видимому, еще не сильно повлияла на влияние, проявленное таким образом. Поезда и пароходы теперь ежегодно перевозят к знаменитым святилищам больше паломников, чем посещало их когда-либо прежде за двенадцать месяцев; — храмовые колокола все еще, вопреки часам, отмечают течение времени для миллионов; — речь людей все еще поэтизирована буддийскими высказываниями; — литература и драма все еще изобилуют буддийскими выражениями; — и самые обычные голоса улицы — песни играющих детей, хор рабочих за своим трудом, даже крики уличных торговцев — часто напоминают мне какую-нибудь историю о святых и Бодхисаттвах, или текст какой-нибудь сутры.

Такой опыт впервые дал мне идею составить сборник песен, содержащих буддийские выражения или аллюзии. Но ввиду обширности темы я не мог сразу решить, с чего начать. Ошеломляющее разнообразие японских песен — разнообразие, одна номенклатура которого заняла бы страницы — предлагает материал такого рода. Среди примечательных видов можно упомянуть Утай, драматические песни, в основном сочиненные верховными жрецами, в которых, вероятно, нет и десяти строк без какой-либо аллюзии на буддизм; — Нага-ута, песни часто необычайной длины; — и Дзёрури, целые романы в стихах, которыми профессиональные певцы могут радовать свою аудиторию по пять-шесть часов подряд. Один лишь размер таких композиций неизбежно исключал их из моего плана; но оставался легион более кратких форм, из которых можно было выбирать. Я решил, наконец, ограничить свое предприятие главным образом додоицу — маленькими песенками всего из двадцати шести слогов, расположенными в четыре строки (7, 7, 7, 5). Они более регулярны по конструкции, чем уличные песни, рассмотренные в предыдущей статье; но они по сути популярны и поэтому более широко представляют буддийские влияния, чем многие превосходные виды композиций могли бы быть. Из очень большого числа собранных для меня я отобрал от сорока до пятидесяти как типичных для этого класса.

*

Возможно, те произведения, которые отражают идеи предсуществования и будущих перерождений, окажутся особенно интересными для западного читателя — гораздо меньше из-за поэтической ценности, чем из-за сравнительной новизны. У нас очень мало английских стихов любого класса, содержащих фантазии такого рода; но они кишат в японской поэзии даже как банальности и условности. Такая изысканная вещь, как «Внезапный свет» Россетти, — очаровывающая нас главным образом благодаря проницательной тонкости мысли, анафематствованной всеми нашими ортодоксиями в течение восемнадцати сотен лет, — могла бы заинтересовать японца только как исключительная передача западным человеком фантазий и чувств, знакомых самому невежественному крестьянину. Конечно, никто не сможет найти в этих японских стихах — или, скорее, в моих собственных жалко прозаических переводах их — даже намека на что-то подобное призрачной тонкости воображения Россетти:—

Я был здесь раньше, — Но когда или как, я не могу сказать: Я знаю траву за дверью, Сладкий, острый запах, Вздыхающий звук, огни вдоль берега. Ты была моей раньше, — Как давно, я не могу знать: Но как раз когда в том полете ласточки Твоя шея повернулась так, Какая-то завеса упала, — я знал все это издревле.

И все же какая странная живая разница между таким загадочно тонким обращением с мыслями, классифицированными как запретный плод в западном Эдеме Снов, и повседневными японскими высказываниями, которые проистекают непосредственно из древней восточной веры!—

Любовь, часто говорят, не имеет ничего общего с разумом. Причиной нашей должна быть какая-то Эн в предыдущем рождении. [1]

[1]

Iro wa shian no Hoka to-wa iédo, Koré mo saki-sho no En de arō.

«Эн» — это буддийское слово, означающее близость, — отношение причины и следствия от жизни к жизни.

Даже узел веревки, связывающей наши лодки вместе, Был завязан давным-давно какой-то любовью в прежнем рождении.

Если даже прикосновение рукавов происходит через Эн прежнего существования, Насколько глубже должна быть Эн, которая объединяет нас сейчас! [2]

[2]

Sodé suri-ō no mo Tashō no en yo, Mashité futari ga Fukai naka.

Здесь делается аллюзия на старую буддийскую пословицу: Sodé no furi-awasé mo tashō no en, — «Даже прикосновение рукавов при прохождении мимо вызвано некой близостью, действующей из прежних жизней».

Квахо [3] эта жизнь должна быть, — это пребывание с тем, кто так нежен; — я пожинаю сейчас награду за дела в прежнем рождении!

[3] Буддийское слово «Квахо» обычно используется вместо других синонимов Кармы (таких как ингва, иннэн и т. д.), чтобы обозначить хорошие, а не плохие результаты действий в предыдущих жизнях. Но иногда оно используется в обоих значениях. Здесь, по-видимому, есть аллюзия на пословичное выражение Kwahō no yoi hito (букв.: человек с хорошим Квахо), означающее удачливого человека.

Многие песни этого класса относятся к обычному обету, который дают влюбленные, чтобы принадлежать друг другу более чем на одну жизнь, — обету, возможно, первоначально вдохновленному буддийским афоризмом:—

Oya-ko wa, is-sé; Fūfu wa, ni-sé; Shujū wa, san-zé.

«Отношение родителя и ребенка — на одну жизнь; жены и мужа — на две жизни; господина и слуги — на три жизни». Хотя нежное отношение ограничено временем двух жизней, обет — (как свидетельствуют японские драмы и как подтверждают письма тех, кто убивает себя из любви) — часто страстно дается на семь. Следующие подборки показывают значительное разнообразие тона — от патетического до сатирического — в трактовке этой темы:—

Я остригла свои волосы ради него; но более глубокая связь между нами Не может быть разорвана ни в этой, ни в другой жизни. [4]

[4]

Kami wa kitté mo Ni-sé made kaketa Fukai enishi wa Kiru mono ka?

Буквально: «Волосы остригла хотя, два существования до, глубокая связь, разорвать-как-может-она?» По упоминанию острижения волос мы знаем, что говорящая — женщина. Ее муж, или, возможно, обрученный возлюбленный, мертв; и, согласно буддийскому обычаю, она выражает свое желание оставаться верной его памяти жертвованием своих волос. Для получения подробной информации по этому вопросу см. в моих «Очерках незнакомой Японии» главу «О женских волосах».

Она смотрит на портрет того, кому обещана на две жизни: Счастливые воспоминания приходят, и каждое вызывает улыбку на ее лице. [5]

[5]

Ni-sé to chigirishi Shashin we nagamé Omoi-idashité Warai-gao.

Букв.: «Два существования, что заключили союз, фотографию смотрю, мысль-вызываю улыбающееся лицо». Использование термина сясин, фотография, показывает, что стихотворение не старое.

Если в этой нынешней жизни мы никогда не можем надеяться на союз, Тогда мы сначала будем вести хозяйство во Дворце Лотоса за пределами. [6]

[6]

Totémo kono yo dé Sowaré-nu naraba Hasu no uténa dé Ara sėtai.

Букв.: «В любом случае, в этом мире, не можем-жить-вместе если, в Лотоса-Дворце, новое-хозяйство». Именно с этой мыслью влюбленные добровольно умирают вместе; и песню можно было бы назвать песней дзёси.

Разве мы не дали обет, который связывает на двойное существование? Если мы должны расстаться сейчас, я могу только пожелать умереть.

Вот! — о, что же нам делать?... Поклялись на двойное существование — И теперь, когда мы сидим вместе, струна сямисэна лопается! [7]

[7] Среди поющих девушек считается, что разрыв струны сямисэна при таких обстоятельствах, как указанные в песне выше, является предзнаменованием грядущей разлуки.

Он ухаживает, обучая Закону Причины и Следствия на три жизни, И заключает контракт на две — хитро улыбающийся священник! [8]

[8] Эта песня о священнике, который нарушает обет безбрачия.

Каждый смертный жил и обречен жить бесчисленные жизни; однако счастливые моменты любого отдельного существования от этого не становятся менее ценными сами по себе:—

Не встретиться одну ночь — поистине причина для печали; Поскольку дважды в одном рождении одна и та же ночь никогда не приходит.

Но даже как необычно теплое лето склонно предвещать зиму исключительной суровости, так и слишком много счастья в этой жизни может означать великое страдание в следующей:—

Всегда я страдаю так!... Мне кажется, в моем последнем существовании Слишком счастливым я должен был быть — недостаточно страдал.

Следующими по экзотическому интересу после песен, выражающих веру в предсуществование и перерождение, я думаю, я бы поставил те, что трактуют доктрину ингва, или Кармы. Я предлагаю несколько вольных переводов из них, вместе с одной подборкой из класса композиций, более сложных и обычно гораздо более длинных, чем додоицу, называемых хаута. В оригинале, по крайней мере, моя подборка из хаута — которая содержит очаровательное сравнение со светлячком — является самой красивой:—

Не плачь! — повернись ко мне!... Нет, все мои подозрения исчезают! Прости мне эти слова недобрые: какая-то ингва управляла моим языком!

Очевидно, это раскаянная мольба ревнивого любовника. Следующая могла бы быть ответом девушки, чьи слезы он заставил течь:—

Я совсем не могу представить, по какой странной манере ингва Я влюбилась в того, кто так недобр, как ты!

Или она могла бы воскликнуть:—

Это поворот Эн? — я поймана в Колесо Кармы? Это, увы! колесо, которое не сдвинуть с колеи! [9]

[9]

Meguru en kaya? Kuruma no watashi Hiku ni hikarénu Kono ingwa.

В оригинале есть игра слов, которую я не пытался передать. Идея заключается в несчастливом союзе — будь то помолвка или брак, — из которого женщина хочет выйти, когда уже слишком поздно.

Более примечательной ссылкой на Колесо Кармы является следующая:—

Отец и мать запретили, и поэтому я отказалась от своего возлюбленного; — И все же, с вращением Колеса, мысль о нем приходит и уходит. [10]

[10]

Oya no iken dé Akirameta no we Mata mo rin-yé dé Omoi-dasu.

Буддийское слово Рин-е, или Ринтэн, имеет значение «вращение Колеса» — другое выражение для перехода из рождения в рождение. Колесо здесь — это великий Круг Иллюзии, водоворот Кармы.

Это хаута:—

Бесчисленные насекомые есть, что зовут от рассвета до вечера, Крича: «Я люблю! Я люблю!» — но безмолвная страсть Светлячка, Заставляющая его тело гореть, глубже, чем все их томление. Даже такова моя любовь... и все же я не могу придумать, по какой ингва Я открыла свое сердце — увы! — существу неискреннему! [11]

[11]

Kaäi, kaäi to Naku mushi yori mo Nakanu hotaru ga Mi we kogasu. Nanno ingwa dé Jitsu naki hito ni Shin we akashité,— Aa kuyashi!

Букв.: «„Я-люблю-я-люблю“-говоря-кричат-насекомые чем, лучше никогда-не-кричащий-светлячок, тело сжигает! Какая Карма из-за, искренность-нет-есть-человек к, внутренний-ум открыла? — ах! сожаление!» ... Раньше верили, что свет светлячка действительно сжигает его собственное тело.

Если вышесказанное кажется произведениями, возможными только для наших психологических антиподов, то совсем иначе обстоит дело с группой народных песен, отражающих доктрину Непостоянства. Относительно нестабильности всех материальных вещей и пустоты всех земных удовольствий христианская и буддийская мысли очень согласуются. Большая разница между ними проявляется только тогда, когда мы сравниваем их учение о вещах призрачных — и особенно о природе Эго. Но восточная доктрина о том, что само Эго является непостоянным соединением и что «Я» не является истинным Сознанием, редко находит выражение в этих популярных песнях. Для простых людей «Я» существует: это реальная (хотя и множественная) личность, которая переходит из рождения в рождение. Только образованный буддист понимает более глубокое учение о том, что то, что мы воображаем «Я», — это целиком иллюзия, затемняющая завеса, сотканная Кармой; и что нет иного «Я», кроме Бесконечного «Я», вечного Абсолюта. В следующих додоицу будут найдены в основном мысли или эмоции, соответствующие универсальному опыту:—

Собирающиеся тучи к луне; — шторм и дождь к цветам: Почему-то этот мир скорби никогда не бывает таким, как нам нравится. [12]

[12]

Tsuki ni murakumo, Hana ni wa arashi: Tokaku uki-yo wa Mama naranu.

Эта песня особенно относится к несчастной любви и содержит суть двух буддийских пословиц: Tsuki ni murakumo, hana ni kazé (тучи к луне; ветер к цветам); и Mama ni naranu wa uki-yo no narai (быть разочарованным — правило в этом жалком мире). «Уки-ё» (этот мимолетный или несчастный мир) — один из самых распространенных буддийских терминов в употреблении.

Почти сразу после того, как они расцветают, ароматные цветы сливового дерева Ветром этого мира перемен рассеиваются и уносятся прочь.

Думаешь, завтра останется, ты, хрупкий цветок-вишни сердца? Откуда знаешь, не придет ли этой ночью буря? [13]

[13]

Asu ari to Omō kokoro no Ada-zakura: Yo wa ni arashi no Fukanu monokawa?

Букв.: «Завтра-есть что думает сердце-о преходящий-вишневый цветок: этой-ночью-в буря дуть-не, это-точно?»

Тень и форма одинаково тают и текут обратно в ничто: Тот, кто знает эту истину, — это Дарума снега. [14]

[14]

Kagé mo katachi mo Kiyuréba moto no Midzu to satoru zo Yuki-Daruma.

Букв.: «Тень и форма также, если-растают, оригинальная-вода есть, — это-понимает Снежный-Дарума». Дарума (Дхарма), двадцать восьмой патриарх секты Дзэн, как говорят, потерял ноги из-за того, что долго оставался в позе медитации; и многие безногие фигурки-игрушки, которые сбалансированы так, что они всегда принимают вертикальное положение, как бы часто их ни переворачивали вверх ногами, называются его именем. Снеговики, сделанные японскими детьми, имеют ту же традиционную форму. — Японский друг, который помог мне перевести эти стихи, говорит мне, что призрачное значение приписывается слову «Кагэ» [тень] в вышесказанном; — это придало бы гораздо более глубокое значение всему стиху.

Как луна пятнадцатой ночи, сердце до возраста пятнадцати лет: Затем яркость убывает, и тьма приходит с любовью. [15]

[15] Согласно старому календарю, всегда было полнолуние пятнадцатого числа месяца. Буддийская аллюзия в стихе — на маёи, иллюзию страсти, которая сравнивается с тьмой, скрывающей Правильный Путь.

Все вещи меняются, говорят нам, в этом мире перемен и скорби; Но путь любви никогда не меняется — обещать никогда не меняться. [16]

[16]

Kawaru uki-yo ni Kawaranu mono wa Kawarumai to no Koi no michi.

Букв.: «Меняющийся изменчивый-мир-в, не-меняется то-что, „Мы-никогда-не-изменимся“-говорящий о Любви-о Путь».

Жестокая прекрасная вспышка, — совершенно бессердечна та молния! Прежде чем можно взглянуть даже дважды, она исчезает полностью! [17]

[17]

Honni tsurénai Ano inadzuma wa Futa mé minu uchi Kiyété yuku.

Буддийская поговорка, Inadzuma no hikari, ishi no hi (вспышка молнии и искра кремня), — символизирующая временную природу всех удовольствий, — здесь игриво упоминается. Песня жалуется на слишком короткую встречу с возлюбленной или возлюбленным.

Сама его нежность делает мое существование бременем! Воистину, этот мир перемен — мир постоянных страданий! [18]

[18] Слова любящей, но ревнивой женщины, истолкованные моим японским другом так: «Чем он добрее, тем больше его доброта подавляет меня тревогой, как бы он не был столь же нежен с другими девушками, которые тоже могут в него влюбиться».

Ни для юности, ни для старости не определена жизнь тела; — Слова «подожди немного» — это слова, что разделяют навсегда. [19]

[19]

Rō-shō fujō no Mi dé ari nagara, Jisetsu maté to wa Kiré-kotoba.

Букв.: «Поскольку тело не знает постоянства ни в юности, ни в старости, сказать «подожди» — значит произнести слова разлуки». Ро-сё фудзё — буддийская фраза. Смысл песни таков: «Поскольку все в этом мире зыбко, просьба подождать до дня нашей свадьбы означает, что ты не любишь меня по-настоящему, ведь любой из нас может умереть раньше, чем наступит время, о котором ты говоришь».

Слишком хорошо я знаю, что встреча принесет лишь больше слез; [20] Но никогда не встретиться вовсе — горе, которое не вынести.

[20] Здесь содержится аллюзия на буддийский текст Сёдзя хицу мэцу, эся дзёри («Всякий рожденный должен умереть, и все, кто встретился, должны так же верно расстаться»), а также на религиозную фразу Ай бэцу ри ку («Скорбь расставания и боль разлуки»).

Слишком счастливые в союзе, мы забываем, что вечерние улыбки порой сами становятся источником утренних слез.

И все же, несмотря на доктрину непостоянства, в другом додойцу нам говорят, что —

Тот, кого никогда не пленяла очаровательная женская улыбка, — Деревянный Будда, Будда из бронзы или камня! [21]

[21] В оригинале это звучит гораздо забавнее: —

Adana é-gao ni Mayowanu mono wa Ki-Butsu,—kana-Butsu,— Ishi-botoké

«Тот, кто не сбит с толку очаровательной улыбкой, — деревянный Будда, металлический Будда, каменный Будда!» Термин «Иси-ботокэ» относится прежде всего к каменным изображениям Будды, установленным на кладбищах. Эту песню поют во всех уголках Японии; я слышал ее много раз в разных местах.

А почему Будда из дерева, бронзы или камня? Потому что живой Будда был не столь бесчувственен, как нас уверяют с шутливым непочтением в следующем:

«Оставь этот суетный мир!» — {Учение} Господа Будды, {перевернутое} вверх дном! А Рахула, [22] сын его плоти? Неужели он был забыт?

В оригинале есть непереводимая игра слов, которая в ромадзи выглядела бы так: —

Uki-yo we sutéyo t'a {Shaka Sama} Sorya yo {saka-sama } Ragora to iū ko we Wasurété ka?

Сякамуни — это японская передача имени «Шакьямуни»; поэтому «Сяка Сама» означает «Господин Шакья» или «Господин Будда». Но сака-сама — это японское слово, означающее «вверх тормашками», «наизнанку»; разница в произношении Сяка Сама и сака-сама достаточно мала, чтобы навести на мысль об игре слов. Любовь в состоянии неопределенности обычно не склонна к благоговению.

[22] Рахула.

Даже молясь вместе перед табличками предков, Влюбленные находят возможность прошептать молитвы, не предназначенные для мертвых! [23]

А что касается тех, кто мешает: —

Ненавистен ветер или дождь, губящий цветение цветов: Еще более ненавистен тот, кто преграждает путь любви.

И все же помощи богов ищут со всем усердием: —

Я совершаю свое хяку-до, путешествуя по темному пути любви. Вечно молясь о встрече с властелином моего сердца. [24]

[23]

Ekō suru toté Hotoké no maé yé Futari mukaité, Konabé daté.

Букв.: «Повторяя молитвы, перед лицом мертвых вдвоем, — готовим в маленькой кастрюле!» Хотокэ означает как мертвого человека, так и Будду. (См. мои «Очерки незнакомой Японии»: «Домашнее святилище»). Конабэ-датэ — идиоматическое выражение, означающее свидание влюбленных. Оно происходит от фразы «Тин-тин камо набэ» («приготовление дикой утки в кастрюле») — подразумевается удовольствие, которое испытывает влюбленная пара, поедая пищу из одной посуды. Тин-тин, звукоподражание, передает звук кипящего соуса.

[24] Совершить обряд под названием «о-хяку-до» означает сто раз посетить храм, каждый раз произнося молитву. Выражение «темный путь любви» (кои но ями или ямидзи) — буддийская фраза; любовь, будучи следствием маёи, или иллюзии, является состоянием духовной тьмы. Термин «властелин моего сердца» — попытка перевода японского слова нуси, означающего «хозяин», «владелец» — часто также «домовладелец», а в делах любви — господин или хозяин внушенного чувства.

Интерес, вызываемый следующей типичной группой любовных песен, зависит главным образом от буддийских аллюзий: —

На дне Реки Душ или в одиноком вечернем ожидании, Боль ничем не отличается: галька вырастает в гору. [25] Тот, кто дальше всех блуждает в иллюзиях по темному пути любви, Всегда видит яснее всех, [26] а не простак или глупец.

[25]

Sai-no-kawara to Nushi matsu yoi wa Koishi, koishi ga Yama to naru.

Более буквальный перевод: «В Сай-но-Кавара («Сухое русло Реки Душ») и вечером, ожидая любимого, «Коиси, коиси» становится горой». Здесь есть тонкая игра слов — обыгрывается слово Коиси, которое при произношении, хотя и не при написании, может означать либо «маленький камень», либо «тоска по встрече». В русле призрачной реки Сай-но-Кавара призраки детей вынуждены складывать маленькие камни, вес которых увеличивается, истощая их силы до предела. Здесь также есть отсылка к стиху из буддийского васан Дзидзо, описывающему плач детей по родителям: «Тити коиси! хаха коиси!» («Тоскую по отцу! Тоскую по матери!»). (См. «Очерки незнакомой Японии», том I, стр. 59-61).

[26] Яснее видящий — то есть в мирских делах.

Если смотреть со стороны, наша любовь кажется полным безумием: Кто никогда не чувствовал маёи, тот никогда не поймет!

Бесчисленны люди, живущие в трех тысячах миров; Но среди них нет никого, кого стоило бы променять на моего любимого. [27]

Как бы ветрено я ни выглядела, мое сердце никогда не бывает неверным: Даже из тины вырастает безупречный лотос. [28]

Лишь бы нам оставаться вместе, даже Ад Кровавого Озера — Даже Гора Мечей — не будут значить ровным счетом ничего? [29]

[27]

San-zen sékai ni Otoko wa arédo, Nushi ni mi-kayeru Hito wa nai.

«Сан-дзэн сэкай», три тысячи миров, — обычное буддийское выражение. В буквальном переводе вышеприведенная песня звучит так: «В трех тысячах миров есть мужчины, но человека, чтобы обменять на возлюбленного, нет».

[28] Знакомое буддийское сравнение используется здесь более значительно, чем западный читатель мог бы предположить из вышеприведенного перевода. Предполагается, что это слова либо профессиональной певицы, либо дзёро. Ее профессию насмешливо называют доро-мидзу кагё («занятие в грязной воде»); и ее цитирование знаменитого буддийского сравнения в свою защиту является особенно удачным и трогательным.

[29]

Chi-no-Iké-Jigoku mo, Tsurugi-no-Yama mo, Futari-dzuré nara Itoi 'a sénu.

Ад Кровавого Озера — это ад для женщин; а Гора Мечей обычно изображается на буддийских гравюрах как место адского наказания, особенно для мужчин.

Еще не облачено мое тело в черное, как тушь, одеяние; — Но что касается этого скорбящего сердца, оно уже стало монахиней. [30]

Мои волосы, правда, не острижены; но сердце мое стало религиозным; Оно всегда будет монахиней до того часа, когда я встречу его снова.

Но даже священник или монахиня не всегда свободны от власти маёи: —

Я ношу черное одеяние, — и все же, из-за иллюзии тоски, Я вечно теряю путь, — не зная, куда и где!

[30] В оригинале гораздо красивее и гораздо проще: —

Sumi no koromo ni Mi wa yatsusanedo, Kokoro hitotsu wa Ama-hōshi.

«В черное, как тушь, коромо [верхнее одеяние священника или монахини] тело не облачено, но сердце — одна монахиня». Хитоцу, «один», также означает «одинокий», «безутешный», «скорбящий». Ама хоси, букв.: «монахиня-священник».

До сих пор мои примеры были выбраны главным образом из более серьезного класса додойцу. Но в додойцу более легкого класса буддийские аллюзии, пожалуй, встречаются еще чаще. Следующая группа из пяти послужит образцами сотен подобных: —

Никогда не вернуть слово, сказанное слишком поспешно: Поэтому с лицом Эммы влюбленный принимает молитву. [31]

Трижды я слышал ту молитву с лицом Будды; но отныне Лицо мое будет лицом Эммы из-за слишком большого количества молитв.

Сейчас им весело вместе; но под их лодкой — Дзигоку. [32] Дуй быстрее, речной ветер, — дуй тайфуном ради меня!

Напрасно, чтобы заставить его остаться, я сказала, что вороны — ночные вороны; [33] — Колокол рассвета возвещает гибель, — колокол, который не может лгать.

[31] Подразумевается, что он поспешно пообещал больше, чем хочет выполнить. Эмма, или Йемма (санскр. Яма), — Владыка Ада и Судья Душ; и, как изображается в буддийской скульптуре и живописи, он более чем страшен на вид. В этой песне есть явная отсылка к буддийской пословице: Кару-токи но Дзидзо-гао; насу-токи но Эмма-гао («Во время займа — лицо Дзидзо; во время возврата — лицо Эммы»).

[32] «Дзигоку» — буддийское название различных адов (санскр. нараки). Аллюзия здесь на пословицу Фуна-ита ити-маи сита ва Дзигоку: «Под [толщиной] одной доски лодки — ад», — отсылка к опасностям моря. Эта песня — сатира на ревность; и лодка, о которой идет речь, вероятно, крытая прогулочная лодка, на которых совершаются экскурсии под звуки музыки.

[33] Цуки-ё-гарасу, букв.: «вороны лунной ночи». Вороны обычно возвещают рассвет своим карканьем; но иногда в лунные ночи они каркают в любое время от заката до рассвета. Упомянутый колокол — колокол какого-нибудь буддийского храма: акэ-но-канэ, или «рассветный колокол», во всех частях Японии звучит из каждого буддийского тэра. В оригинале есть игра слов; выражение цукэнаи, «не может сказать (ложь)», можно также интерпретировать фонетически как «не может ударить [в колокол]».

Вот мое желание: убить ворон трех тысяч миров, И затем покоиться в мире с властелином моего сердца! [34]

[34]

San-zen sékai no Karasu we koroshi Nushi to soi-né ga Shité mitai

Я привел это последнее только как курьез. Ибо у него странная история, и оно не то, чем кажется, — хотя очевидный мотив, безусловно, был подсказан какой-то песней, подобной той, что предшествовала ей. Это песня о верности, и она была сочинена Кидо из Тёсю, одним из лидеров того великого движения, которое привело к падению Сёгуната, реставрации Императорской власти, перестройке японского общества и внедрению и принятию западной цивилизации. Кидо, Сайго и Окубо по праву называют тремя героями реставрации. Готовя свои планы в Киото вместе со своим другом Сайго, Кидо сочинил и спел эту песню как намек на свои истинные чувства. Фразой «вороны трех тысяч миров» он обозначил сторонников Токугавы; словом нуси (господин или властелин сердца) он обозначил Императора; а термином соинэ (покой вместе) он имел в виду желанное состояние прямой ответственности перед Троном, без дальнейшего вмешательства Сёгуна и даймё. Это был не первый пример в японской истории использования популярной песни как средства для высказывания мнений, которые, будучи выражены более простым языком, могли бы привести к покушению.

*

Пока я писал предыдущую заметку о песне Кидо, буддийская фраза Сан-дзэн сэкай (дважды встречающаяся, как читатель мог заметить, в настоящем сборнике) навеяла несколько размышлений, которыми эта статья может подобающим образом завершиться. Я помню, что когда много лет назад я впервые попытался изучить основы буддийской философии, один факт, который особенно поразил меня, — это необъятность буддийской концепции вселенной. Буддизм, как я его читал, предлагал себя человечеству не как спасительное вероучение для одного обитаемого мира, а как религию «бесчисленных сотен тысяч мириад коти [35] миров». И современное научное откровение о звездной эволюции и распаде тогда казалось мне, да и сейчас кажется, поразительным подтверждением некоторых буддийских теорий космического закона.

Человек науки сегодня не может игнорировать огромные намеки новой истории, которую рассказывают небеса. Он вынужден рассматривать развитие того, что мы называем разумом, как общую фазу или инцидент в созревании планетарной жизни во всей вселенной. Он обязан рассматривать отношение нашей собственной ничтожной сферы к великому роению солнц и систем не более чем как отношение единственной ночесветки к фосфоресценции моря. Благодаря своему вероучению восточный интеллект был лучше подготовлен, чем западный, к принятию этого грандиозного откровения — не как мудрости, умножающей скорбь, а как мудрости, оживляющей веру. И я не могу не думать, что из будущего союза западного знания с восточной мыслью должен в конечном итоге возникнуть нео-буддизм, наследующий всю силу науки, но духовно способный вознаградить искателя истины вознаграждением, предсказанным в двенадцатой главе Сутры Алмазного Резака. Принимая текст в том виде, в каком он есть, — вопреки комментаторам, — чего еще можно бескорыстно желать от любого духовного учения, кроме награды, обещанной в этом стихе: «Они будут наделены Высшим Чудом»?

[35] 1 коти = 10 000 000.

IX

НИРВАНА

ЭТЮД ПО СИНТЕТИЧЕСКОМУ БУДДИЗМУ

I

«Невозможно, о Субхути, чтобы этот трактат Закона был услышан существами с малой верой — теми, кто верит в Я, в существ, в живых существ и в личностей». — Алмазный Резак.

В Европе и Америке до сих пор широко распространено мнение, что Нирвана означает для буддийского ума не что иное, как абсолютное небытие — полное уничтожение. Эта идея ошибочна. Но она ошибочна лишь потому, что содержит половину истины. Эта половина истины не имеет ценности, интереса или даже понятности, если не соединена с другой половиной. А о другой половине в среднем западном уме еще нет и подозрения.

Нирвана, действительно, означает угасание. Но если под этим угасанием индивидуального бытия мы понимаем смерть души, наше представление о Нирване неверно. Или если мы принимаем Нирвану как такое поглощение конечного бесконечным, которое предсказано индийским пантеизмом, опять же наша идея чужда буддизму.

Тем не менее, если мы заявим, что Нирвана означает угасание индивидуальных ощущений, эмоций, мыслей — окончательный распад сознательной личности — уничтожение всего, что может быть включено в термин «Я», — тогда мы правильно выражаем одну сторону буддийского учения.

*

Кажущееся противоречие вышеприведенных утверждений обусловлено лишь нашим западным понятием «Я». «Я» для нас означает чувства, идеи, память, волю; и человеку, не знакомому с немецким идеализмом, вряд ли придет в голову даже представить, что сознание может не быть «Я». Буддист, напротив, объявляет все, что мы называем «Я», ложным. Он определяет Эго как временную совокупность ощущений, импульсов, идей, созданных физическим и ментальным опытом расы — все они связаны с бренным телом и все обречены на распад вместе с ним. То, что для западного мышления кажется самым несомненным из реальностей, буддийское рассуждение провозглашает величайшей из всех иллюзий и даже источником всех страданий и грехов. «Разум, мысли и все чувства подчинены закону жизни и смерти. Со знанием «Я» и законов рождения и смерти нет ни хватания, ни чувственного восприятия. Зная себя и зная, как действуют чувства, нет места для идеи «Я» или основания для ее формирования. Мысль о «Я» порождает все страдания, связывая мир, как оковами; но обнаружив, что нет никакого «Я», которое можно было бы связать, все эти узы разрываются». [1]

Вышеприведенный текст очень ясно предполагает, что сознание не является Истинным «Я» и что разум умирает вместе с телом. Любой читатель, не знакомый с буддийской мыслью, может спросить: «В чем тогда смысл доктрины Кармы, доктрины морального прогресса, доктрины последствий поступков?» Действительно, попытка изучать даже такие переводы буддийских Сутр, как те, что даны в «Священных книгах Востока», только с онтологическими идеями Запада — значит на каждой странице сталкиваться с казалось бы безнадежными загадками и противоречиями. Мы находим доктрину перерождения, но существование души отрицается. Нам говорят, что несчастья этой жизни — наказания за проступки, совершенные в предыдущей жизни; однако личного переселения душ не происходит. Мы находим утверждение, что существа реиндивидуализируются; однако и индивидуальность, и личность называются иллюзиями. Я сомневаюсь, что кто-либо, не знакомый с более глубокими формами буддийского верования, мог бы понять следующие отрывки, которые я сделал из первого тома «Вопросов царя Милинды»:

*

Царь сказал: «Нагасена, есть ли кто-нибудь, кто после смерти не реиндивидуализируется?» Нагасена ответил: «Грешное существо реиндивидуализируется; безгрешное — нет». (стр. 50.)

«Существует ли, Нагасена, такая вещь, как душа?» «Нет такой вещи, как душа». (стр. 86-89.) [То же утверждение повторяется в более поздней главе (стр. 111) с оговоркой: «В высшем смысле, о Царь, такой вещи нет».]

«Есть ли какое-нибудь существо, Нагасена, которое переселяется из этого тела в другое?» «Нет: такого нет». (стр. 112.)

«Там, где нет переселения, Нагасена, может ли быть перерождение?» «Да: может».

«Знает ли тот, Нагасена, кто собирается переродиться, что он переродится?» «Да: он знает это, о Царь». (стр. 113.)

Естественно, западный читатель может спросить: «Как может быть реиндивидуализация без души? Как может быть перерождение без переселения? Как может быть личное предвидение перерождения без личности?» Но ответы на такие вопросы не будут найдены в цитируемой работе.

Было бы ошибкой полагать, что приведенные цитаты представляют какую-то исключительную трудность. Что касается доктрины уничтожения «Я», свидетельство почти всех тех буддийских текстов, которые сейчас доступны английским читателям, является подавляющим. Пожалуй, Сутра Великого Скончания дает самое замечательное доказательство, содержащееся в «Священных книгах Востока». В своем описании Восьми Стадий Освобождения, ведущих к Нирване, она прямо описывает то, что мы были бы оправданы назвать, с нашей западной точки зрения, процессом абсолютного уничтожения. Нам говорят, что на первой из этих восьми стадий буддийский искатель истины все еще сохраняет идеи формы — субъективные и объективные. На второй стадии он теряет субъективную идею формы и рассматривает формы только как внешние явления. На третьей стадии к нему приходит чувство приближающегося восприятия большей истины. На четвертой стадии он выходит за пределы всех идей формы, идей сопротивления и идей различия; и у него остается только идея бесконечного пространства. На пятой стадии идея бесконечного пространства исчезает, и приходит мысль: «Это все — бесконечный разум». [Здесь крайний предел, многие могли бы предположить, пантеистического идеализма; но это лишь промежуточная остановка на пути, которым должен следовать буддийский мыслитель.] На шестой стадии приходит мысль: «Ничего вообще не существует». На седьмой стадии исчезает сама идея небытия. На восьмой стадии все ощущения и идеи перестают существовать. И после этого наступает Нирвана.