«Сверхъестественная религия: Исследование реальности божественного откровения»

Описывая религиозную практику среди христиан, в другом месте Иустин заявляет, что на их собраниях по воскресеньям «читаются Воспоминания апостолов или писания пророков, сколько позволяет время»(1). Это, однако, отнюдь не отождествляет «Воспоминания» с каноническими Евангелиями, ибо хорошо известно, что многие сочинения, исключенные из канона, публично читались в церквях еще долгое время после дней Иустина(2). Мы уже встречали несколько примеров этого. Евсевий Кесарийский упоминает, что Послание Климента Римского публично читалось в церквях в его время(3), и он цитирует Послание Дионисия Коринфского к Сотеру, епископу Римскому, в котором этот факт излагается с целью «показать, что существовал обычай читать его в церквях даже с самых ранних времен»(4). Дионисий также упоминает публичное чтение Послания Сотера к коринфянам. Епифаний Кипрский ссылается на чтение в церквях Послания Климента(5), и оно продолжало так читаться во времена Иеронима Стридонского(6). Подобным образом «Пастырь» Ерма(7), «Апокалипсис Петра»(8) и другие труды, исключенные из канона, публично читались в Церкви в ранние времена(9). Несомненно, что Евангелия, которые

не закрепились навсегда в каноне, такие как Евангелие от евреев, Евангелие от Петра, Евангелие эбионитов и многие родственные Евангелия, которые в ранние времена использовались исключительно различными общинами(1), должны были читаться на их публичных собраниях. Таким образом, публичное чтение «Воспоминаний» Иустина ничего не доказывает, ибо эта практика отнюдь не ограничивалась трудами, входящими ныне в наш канон.

Идея приписывания вдохновенности «Воспоминаниям» или любому другому труду апостолов, за единственным исключением, как мы сейчас увидим, Апокалипсиса Иоанна(2), который как пророчество входил в его рамки, была совершенно чужда Иустину, который признавал вдохновенным словом Божьим только Ветхий Завет(3). Действительно, как мы

уже сказали, само название «Воспоминания» само по себе исключает мысль о вдохновенности(1), которую Иустин приписывал только пророческим писаниям; и он никоим образом не мог рассматривать как вдохновенное письменное предание апостолов и их последователей или простую запись слов Иисуса. Напротив, он считал свидетельства апостолов достоверными исключительно в силу того, что они подтверждаются Ветхим Заветом, и ясно заявляет, что верит в факты, записанные в «Воспоминаниях», потому что дух пророчества уже предсказал их(2). Согласно Иустину, Ветхий Завет содержал все необходимое для спасения, и его пророчества являются единственным критерием истины, а «Воспоминания» и даже сам Христос являются лишь его толкователями(3). Он говорит, что Христос заповедал нам не полагаться на человеческие доктрины, а на те, что провозглашены святыми пророками и преподаны Им Самим(4). Только пророчество и слова Самого Христа имеют догматическую ценность, все остальное — человеческое учение(5). Действительно, согласно отрывку, процитированному с одобрением Иринеем Лионским, Иустин в своем утерянном труде против Маркиона говорил: «Я не поверил бы самому Господу, если бы Он провозгласил какого-либо иного Бога, кроме Творца»; то есть Бога Ветхого Завета(6).

Тот факт, что Иустин не упоминает имени автора «Воспоминаний», в любом случае сделал бы любой аргумент об их идентичности с нашими каноническими Евангелиями неубедительным; но полное отсутствие такого упоминания тем более примечательно ввиду того обстоятельства, что имена авторов Ветхого Завета постоянно встречаются в его сочинениях. Земиш насчитывает 197 цитат из Ветхого Завета, в которых Иустин ссылается на автора по имени или на книгу, и только 117, в которых он этого не делает(1), причем последнее число могло бы быть уменьшено, если принять во внимание характер цитируемых отрывков и бесполезность повторения ссылки(2). Поэтому, когда принимается во внимание, что, несмотря на чрезвычайно многочисленные цитаты и ссылки на факты христианской истории, все из которых претендуют на то, что почерпнуты из «Воспоминаний», он абсолютно никогда, за исключением одного упомянутого случая, не упоминает имени автора и не уточняет более ясно характер источника, вывод должен заключаться не только в том, что он придавал «Воспоминаниям» мало значения, но и в том, что он фактически не знал имени автора, и что его Евангелие не имело более определенного надписания. Согласно теории, что «Воспоминания апостолов» были просто нашими

четырьмя каноническими Евангелиями, своеобразие этого упущения усиливается разнообразием содержания и авторов, а следовательно, и большей необходимостью и вероятностью того, что он должен был в определенных случаях различать их. Дело в том, что единственное писание Нового Завета, на которое Иустин ссылается по имени, — это, как мы уже упоминали, Апокалипсис, который он приписывает «некоему человеку по имени Иоанн, одному из апостолов Христа, который пророчествовал через откровение, данное ему» и т. д.(1) То, как Иоанн здесь упомянут, после того как на «Воспоминания» постоянно ссылались неопределенно, ясно показывает, что Иустин не обладал каким-либо Евангелием, также приписываемым Иоанну. То, что он называет Иоанна автором Апокалипсиса и так часто ссылается на авторов Ветхого Завета по имени, но никогда не идентифицирует автора «Воспоминаний», совершенно несовместимо с идеей, что они были каноническими Евангелиями(2).

Совершенно ясно, однако — и это момент очень большого значения, по которому согласны критики с в остальном широко расходящимися взглядами, — что Иустин цитирует из письменного источника и что устное предание исключено из его системы(3). Он не только не придает значения преданию, подобно Папию Иерапольскому, но, напротив, утверждает, что в «Воспоминаниях» записано «все, что касается нашего Спасителя Иисуса Христа»(4). Он постоянно ссылается на них

прямо как на источник своих сведений относительно истории Иисуса и отчетливо заявляет, что почерпнул свои цитаты из них. Нет никаких разумных оснований утверждать, что Иустин дополнял или изменял содержание «Воспоминаний» посредством устного предания. Поэтому при рассмотрении природы этих «Воспоминаний» необходимо помнить, что факты христианской истории и высказывания Иисуса почерпнуты из определенного письменного источника и цитируются так, как Иустин нашел их там(1). Те, кто пытается объяснить расхождения цитат Иустина с каноническими Евангелиями, которые они все еще продолжают считать его «Воспоминаниями», ссылкой на устное предание, защищают эту идентичность ценой авторитета Евангелий. Ибо ничто не могло бы более убедительно показать пренебрежение и неуважение Иустина к Евангелиям, чем тот факт, что, обладая ими, он не только никогда не называет их авторов, но и считает себя вправе постоянно противоречить их утверждениям, изменять и пересматривать их.

Как мы уже отмечали, когда мы исследуем содержание «Воспоминаний апостолов» через многочисленные цитаты Иустина, мы обнаруживаем, что многие части евангельских повествований, по-видимому, совершенно неизвестны, в то время как, с другой стороны, мы встречаем факты евангельской истории, которые чужды каноническим Евангелиям, и другие, которые противоречат евангельским утверждениям. Цитаты Иустина почти без исключения более или менее варьируются по сравнению с параллелями в каноническом тексте, и часто эти вариации последовательно повторяются им самим и встречаются в других сочинениях его времени. Более того, Иустин цитирует выражения Иисуса, которых вообще нет в наших Евангелиях. Упущения, хотя часто очень

своеобразные, если предположить, что перед ним были канонические Евангелия, и почти необъяснимые, если учесть, насколько важными они часто были бы для его аргументации, не нуждаются в том, чтобы останавливаться на них здесь как на чисто негативном свидетельстве, но мы кратко проиллюстрируем другие особенности цитат Иустина.

Единственная родословная Иисуса, признаваемая Иустином, прослеживается через Деву Марию. Именно она происходит от Авраама, Исаака и Иакова и от дома Давидова, а Иосиф полностью отстраняется(1). Иисус «родился от девы из рода Авраама и колена Иудина и Давидова, Христос, Сын Божий»(2). «Иисус Христос, Сын Божий, родился без греха от девы, происходящей из рода Авраама»(3). «Ибо от девы из семени Иакова, который был отцом Иуды, который, как мы показали, был отцом иудеев, силой Божьей Он был зачат; и Иессей был Его предком согласно пророчеству, и Он (Иисус) был сыном Иакова и Иуды согласно последовательному происхождению»(4). Родословная Иисуса в канонических Евангелиях, напротив, прослеживается исключительно через Иосифа, который один назван происходящим из рода Давидова(5). Родословные у Матфея и Луки, хотя и различаются в нескольких важных пунктах, по крайней мере согласны в исключении Марии. Родословная в третьем Евангелии начинается с Иосифа,

а в первом заканчивается им: «Иаков родил Иосифа, мужа Марии, из Которой родился Иисус, называемый Христос»(1). Ангел, который предупреждает Иосифа не отпускать жену свою, обращается к нему: «Иосиф, сын Давидов»(2), а ангел Гавриил, который, согласно третьему Евангелию, возвещает Марии о сверхъестественном зачатии, послан «к деве, обрученной мужу, именем Иосифу, из дома Давидова»(3). Однако Иустин настолько упорен в игнорировании этого Давидова происхождения через Иосифа, что не только по меньшей мере одиннадцать раз прослеживает его через Марию, но его Евангелие существенно отличается от канонического, где происхождение Иосифа от Давида упоминается последним. В третьем Евангелии Иосиф отправляется в Иудею «в город Давидов, называемый Вифлеем, потому что он был из дома и рода Давидова»(4). Иустин, однако, просто заявляет, что он отправился «в Вифлеем... ибо его происхождение было из колена Иудина, которое населяло тот регион»(5). Нет сомнений, что Иустин не только не почерпнул свои родословные из канонических Евангелий, но что, напротив, «Воспоминания», из которых он узнал о Давидовом происхождении только через Марию, постоянно и существенно отличались от них(6).

Существует еще много следов, показывающих, что взгляд «Воспоминаний апостолов» Иустина на Давидово происхождение Иисуса через Марию, а не через Иосифа, как представляют его канонические Евангелия, издревле существовал в Церкви. До сих пор сохранились апокрифические Евангелия раннего периода, основанные, без сомнения, на более древних евангельских трудах, в которых родословная Иисуса прослеживается, как в

«Воспоминаниях» Иустина, через Марию. Одно из них — Евангелие от Иакова, обычно называемое «Протоевангелием», труд, на который ссылаются церковные писатели III и IV веков(1) и который Тишендорф даже приписывает первым трем десятилетиям II века(2), в котором утверждается, что Мария происходит из рода Давидова(3). Она также описывается как принадлежащая к царскому роду и семье Давида в «Евангелии о Рождестве Марии»(4), а в «Евангелии псевдо-Матфея» ее Давидово происхождение упоминается видным образом(5). Нет сомнений, что все эти труды основаны на более ранних оригиналах(6), и нет причин, почему они не могли быть взяты из того же источника, из которого Иустин почерпнул свою версию родословной в противоречие синоптикам(7).

В повествовании о событиях, предшествовавших

рождению Иисуса, первое Евангелие описывает ангела, являющегося только Иосифу и объясняющего сверхъестественное зачатие(1), и автор, по-видимому, ничего не знает о каком-либо возвещении Марии(2). Третье Евангелие, напротив, не упоминает никакого подобного ангельского явления Иосифу, но представляет ангела, возвещающего о зачатии только самой Марии(3). «Воспоминания» Иустина знают о явлениях как Иосифу, так и Марии, но слова, сказанные ангелом в каждом случае, существенно отличаются от слов в обоих Евангелиях(4). В этом месте, однако, можно заметить только один момент. Иустин описывает ангела, говорящего Марии: «Вот, ты зачнешь от Духа Святого и родишь сына, и Он будет назван Сыном Всевышнего, и ты наречешь имя Ему Иисус, ибо Он спасет народ Свой от грехов их», как учили те, кто записал все, что касается нашего Спасителя Иисуса Христа»(5). Теперь это ясная и прямая цитата, но помимо того, что она отчетливо отличается по форме от наших Евангелий, она представляет важную особенность: слова «ибо Он спасет народ Свой от

грехов их» у Луки вообще не обращены к Марии, но они встречаются в первом Евангелии в обращении ангела к Иосифу(1).

Эти слова, однако, не случайно вставлены в это место, ибо мы обнаруживаем, что они присоединены таким же образом к обращению ангела к Марии в «Протоевангелии Иакова»: «Ибо сила Господня осенит тебя; посему и святое, рождаемое от тебя, наречется Сыном Всевышнего, и ты наречешь имя Ему Иисус, ибо Он спасет народ Свой от грехов их»(2). Тишендорф высказывает свое мнение, что этот отрывок является воспоминанием о «Протоевангелии», бессознательно добавленным Иустином к рассказу у Луки(3), но произвольный характер ограничения «бессознательно» (ohne dass er sich dessen bewusst war) здесь очевиден. Есть момент в связи с этим, который заслуживает мгновенного внимания. В тексте «Протоевангелия», отредактированном Тишендорфом, ангел начинает свое обращение к Марии словами: «Не бойся, Мария, ибо ты обрела благодать пред Господом, и ты зачнешь от Его Слова» [καὶ συλλήψῃ ἐκ λόγου αὐτοῦ](4). Теперь Иустин,

процитировав вышеприведенный отрывок, продолжает доказывать, что Дух и сила Божья не должны быть поняты неверно как означающие что-либо иное, кроме Слова, которое также является первенцем Божьим, как провозгласил пророк Моисей; и именно это, когда оно сошло на Деву и осенило ее, заставило

ее зачать(1). Появление этого своеобразного выражения в «Протоевангелии» и аналогичное объяснение Иустина, непосредственно сопровождающее вариацию от наших Евангелий, которую в равной степени разделяет апокрифический труд, усиливает подозрение в сходстве происхождения. Расхождения Иустина с «Протоевангелием» не позволяют нам предполагать, что в своем нынешнем состоянии оно могло быть фактическим источником его цитат, но широкие различия, существующие между сохранившимися рукописями «Протоевангелия», показывают, что даже самая древняя не представляет его в первоначальной форме. Гораздо вероятнее, что перед Иустином был еще более древний труд, которому были обязаны как «Протоевангелие», так и третье Евангелие(2).

Рассказ Иустина о переселении Иосифа в Вифлеем своеобразен и, очевидно, почерпнут из отдельного неканонического источника. Возможно, будет хорошо представить его рассказ и рассказ Луки бок о бок:

Уже было обращено внимание на систематический способ, которым Давидово происхождение Иисуса прослеживается Иустином через Марию, и на подавление в этом отрывке всего, что могло бы указывать на претензию на происхождение через Иосифа. Как продолжение своеобразного представления истории младенчества Иисуса, существенно отличающегося от синоптического, невозможно рассматривать это, с его примечательными вариациями, как произвольное исправление Иустином канонического текста, и мы должны считать его почерпнутым из другого источника, возможно, действительно, одного из тех, из которых само Евангелие от Луки впервые почерпнуло элементы повествования, и это убеждение усиливается, когда принимаются во внимание дальнейшие вариации в более ранней истории, которые будут рассмотрены в настоящее время. Нет необходимости входить в вопрос о правильности даты этой переписи, но очевидно, что «Воспоминания» Иустина ясно и намеренно модифицируют каноническое повествование. Ограничение переписи Иудеей вместо распространения ее на всю Римскую империю; обозначение Квириния как [ἐπίτροπος] Иудеи вместо [ἡγεμών] Сирии; и тщательное подавление Давидова элемента в связи с Иосифом указывают на своеобразный письменный источник, отличный от синоптиков(1).

Если бы Иустин отошел от рассказа у Луки с целью исправления неточных утверждений, дело могло бы показаться более согласующимся с использованием третьего Евангелия, хотя в то же время это могло бы свидетельствовать о малом почтении к нему как к каноническому

труду. Напротив, однако, утверждения Иустина еще более несовместимы с историей, чем утверждения у Луки, поскольку, будучи далеко не первым прокуратором Иудеи, как заявляет повествование Иустина в противовес третьему Евангелию, Квириний никогда не занимал этой должности, но был на самом деле, позже, имперским проконсулом Сирии и как таковой, когда Иудея стала римской провинцией после изгнания Архелая, имел власть переписать жителей и назначил Копония первым прокуратором Иудеи. Утверждение Иустина предполагает положение, что в одно и то же время Ирод был царем, а Квириний — римским прокуратором Иудеи(1). В том же духе и отходя от обычного повествования синоптиков, которое связывает рождение Иисуса с «днями Ирода царя», Иустин в другом месте заявляет, что Христос родился «при Квиринии»(2). Иустин, очевидно, принимает без критики повествование, которое он нашел в своих «Воспоминаниях», и не просто исправляет и переделывает отрывок третьего Евангелия, но, напротив, кажется совершенно незнакомым с ним(3).

Родословные Иисуса в первом и третьем Евангелиях непримиримо отличаются друг от друга. Иустин отличается от обоих. В этом отрывке возникает еще одно расхождение. В то время как Лука, по-видимому, представляет Назарет местом жительства Иосифа и Марии, а Вифлеем — городом, в который они отправились исключительно из-за переписи(4),

Матфей, который, кажется, ничего не знает о переписи, делает Вифлеем, напротив, местом жительства Иосифа(1), и по возвращении из Египта, с явным намерением вернуться в Вифлеем, Иосиф получает во сне предупреждение уклониться в Галилею, и он идет и поселяется, по-видимому, впервые, «в городе, называемом Назарет, да сбудется реченное через пророков: Он Назореем наречется»(2). Иустин, однако, идет еще дальше третьего Евангелия в своем отходе от данных Матфея, и там, где Лука лишь делает вывод, Иустин отчетливо утверждает, что Назарет был местом жительства Иосифа [ἐκ Ναζαρέτ, ἔνθα ᾤκει], а Вифлеем, в противоположность, местом, откуда он вел свое происхождение [ἐξ οὗ ἦν](3).

Тот же взгляд можно найти в нескольких апокрифических Евангелиях, дошедших до нас. В «Протоевангелии Иакова» мы снова находим Иосифа, отправляющегося в Вифлеем с Марией до рождения Иисуса(4). Перепись здесь предписана Августом, который повелевает: «Чтобы все, кто был в Вифлееме Иудейском, были переписаны»(5), — ограничение, заслуживающее внимания в сравнении с ограничением Иустина. Подобным образом «Евангелие о Рождестве». Это Евангелие представляет родителей Марии живущими в Назарете, в

каковом месте она родилась(1), и именно здесь ангел Гавриил возвещает ей о сверхъестественном зачатии(2). Иосиф отправляется в Вифлеем, чтобы привести в порядок свой дом и приготовить все необходимое для брака, но затем возвращается в Назарет, где остается с Марией, пока ее время не подошло к концу(3), «когда Иосиф, взяв свою жену со всем остальным, что было необходимо, отправился в город Вифлеем, откуда он был»(4). Фраза «unde ipse erat» напоминает [ἐξ οὗ ἦν] Иустина(6). Продолжая повествование о рождении и младенчестве Иисуса, мы встречаем дальнейшие вариации от рассказа в канонических Евангелиях, к которым нас подготовили предыдущие и которые указывают на то, что «Воспоминания» Иустина, безусловно, отличались от них:

По крайней мере ясно, что эти подробности рождения Иисуса — происходящего не в самом Вифлееме, а в пещере [ἐν σπηλαίῳ] недалеко от деревни, потому что Иосиф не мог найти там ночлега, — не почерпнуты из наших Евангелий, и здесь даже Земиш(1) вынужден отказаться от своей теории, что вариации Иустина возникают лишь из несовершенного цитирования по памяти, и предположить, что он должен был принять предание. Однако было показано, что сам Иустин отчетливо исключает предание, и в этом случае, более того, существует много особых причин полагать, что он цитирует из письменного источника. Эвальд справедливо указывает, что здесь и в других отрывках, где, наряду с древними церковными писателями, Иустин отходит от наших Евангелий, вариация никоим образом не может быть отнесена к устному преданию(2); и, более того, что когда Иустин доказывает(3) из Исаии 33:16, что Христос должен родиться в пещере, он тем самым показывает, насколько достоверно он нашел факт пещеры в своем письменном Евангелии(4). Вся аргументация Иустина исключает идею, что он мог воспользоваться простым преданием. Он утверждает, что все, что пророки предсказали о Христе, было фактически исполнено, и он постоянно ссылается на «Воспоминания» и другие письменные документы для подтверждения своих утверждений. Он либо ссылается на пророков для подтверждения «Воспоминаний», либо показывает в

«Воспоминаниях» повествование о фактах, которые являются исполнением пророчеств, но в обоих случаях очевидно, что должна была существовать запись фактов, которые он упоминает. Нет сомнений, что обстоятельства, которые мы только что процитировали и которые не встречаются в канонических Евангелиях, должны были быть изложены в «Воспоминаниях» Иустина.

Мы находим, опять же, те же вариации, что и у Иустина, в нескольких сохранившихся апокрифических Евангелиях. «Протоевангелие Иакова» представляет рождение Иисуса происходящим в пещере(1); так же и «Арабское Евангелие младенчества»(2) и несколько других(3). Эта неканоническая деталь также упоминается несколькими Отцами, Оригеном и Евсевием Кесарийским, оба из которых заявляют, что пещера и ясли все еще показывались в их дни(4). Тишендорф не колеблясь утверждает, что Иустин почерпнул это обстоятельство из «Протоевангелия»(5). Иустин, однако, не выделяет такой источник; и сам факт, что у нас есть форма этого Евангелия, в которой оно встречается, все еще сохранившаяся, отнюдь не оправдывает такой конкретный вывод, когда так много других трудов, ныне утерянных, могли в равной степени содержать

его. Если факт почерпнут из «Протоевангелия», то этот труд или любое другое апокрифическое Евангелие, которое могло его предоставить, должно быть признано по крайней мере составляющим часть «Воспоминаний апостолов», и с этим необходимым допущением заканчивается всякая особая идентификация «Воспоминаний» с нашими каноническими Евангелиями. Гораздо вероятнее, однако, что Иустин цитирует из более древнего источника, из которого «Протоевангелие» и, возможно, Лука почерпнули свое повествование(1). Существует очень мало сомнений в том, что Евангелие от евреев содержало рассказ о рождении в Вифлееме, и поскольку, по крайней мере, достоверно, что Иустин цитирует другие подробности, известные как содержащиеся в нем, есть веские основания предполагать, что он точно так же нашел этот факт в том труде(2). В любом случае неоспоримо, что он почерпнул его из источника, отличного от наших канонических Евангелий(3).

Иустин, по-видимому, ничего не знает об эпизоде с пастухами на поле и ангельском явлении им, изложенном в третьем Евангелии(4).

К пещере, в которой родился младенец Иисус, пришли волхвы, но вместо использования фразы, употребленной в первом Евангелии, «волхвы с востока»(5) [μάγοι ἀπὸ ἀνατολῶν], Иустин всегда описывает их как «волхвов из Аравии» [μάγοι ἀπὸ Ἀραβίας]. Иустин настолько пунктуален, что он

никогда не говорит об этих волхвах, не добавляя «из Аравии», за исключением двух случаев, где, однако, он немедленно упоминает Аравию как точку аргументации, для которой они введены; и в той же главе, где это встречается, он четыре раза прямо называет их волхвами из Аравии(1). Он использует это выражение не менее девяти раз(2). То, что он не имел возражений против термина «восток» и что в другом контексте он был обычным для его словаря, доказывается его использованием его в других местах(3). Невозможно сопротивляться убеждению, что «Воспоминания» Иустина содержали фразу «волхвы из Аравии», которая чужда нашим Евангелиям(4).

Опять же, согласно Иустину, волхвы видят звезду «на небе» [ἐν οὐρανῷ](5), а не «на востоке» [ἐν ἀνατολῇ], как это имеет первое Евангелие(6): «Когда звезда взошла на небе [ἀνατείλαντος ἄστρου ἐν οὐρανῷ] во время Его рождения, как записано в Воспоминаниях апостола»(7). Он, по-видимому, ничего не знает о звезде, ведущей их к месту, где был младенец(8). Ирод, более того, расспрашивает старейшин [τοὺς πρεσβυτέρους](9) о месте, где должен родиться Христос, а не «первосвященников и книжников народных» [τοὺς ἀρχιερεῖς καὶ γραμματεῖς τοῦ λαοῦ](10). Эти расхождения, взятые в связи с теми, которые переплетены со всем повествованием о рождении, могут происходить только из того факта, что Иустин цитирует из источника, отличного от нашего(11).

Иустин рассказывает, что когда Иисус пришел к Иордану, Он

считался сыном Иосифа-плотника, и Он явился без благообразия, как возвестили Писания; «и будучи считаем плотником, — ибо, когда Он был среди людей, Он делал плотницкие работы, плуги и ярма [τέκτονος ἔργα εἰργάζετο, ἄροτρα καὶ ζυγά]; этим самым и обучая символам праведности и деятельной жизни»(1). Эти подробности чужды каноническим Евангелиям. У Марка есть выражение: «Не плотник ли Он, сын Марии?»(2), но Лука опускает его вовсе(3). Идея о том, что Сын Божий должен выполнять плотницкую работу на земле, была очень неприятна многим христианам, и попытки избавиться от одиозной фразы очевидны у Марка. По-видимому, копия, которую использовал Ориген, опустила даже модифицированную фразу, ибо он заявляет, что Иисус нигде не называется плотником в Евангелиях, имеющих хождение в Церкви(4). Несколько сохранившихся рукописей обходятся без него, хотя оно встречается во всех более древних кодексах.

Следы этих подробностей встречаются в нескольких апокрифических трудах, особенно в «Евангелии от Фомы», где сказано: «А отец Его был плотником и делал в то время плуги и ярма» [ἦν δὲ ὁ πατὴρ αὐτοῦ τέκτων καὶ ἐποίει ἐν ἐκείνῳ τῷ καιρῷ ἄροτρα καὶ ζυγά](5), рассказ, который, по сходству языка, был по

всей вероятности почерпнут из того же источника, что и у Иустина. Объяснение, которое добавляет Иустин: «которыми Он учил символам праведности и деятельной жизни», по-видимому, указывает на то, что он ссылается на письменное повествование, содержащее деталь, уже, возможно, впавшую в достаточную немилость, чтобы потребовать помощи символической интерпретации. В повествовании о крещении есть много особенностей, которые доказывают, что Иустин не почерпнул его из наших Евангелий. Трижды он говорит об Иоанне, сидящем у реки Иордан: «Он взывал, сидя у реки Иордан»(1); «В то время как он все еще сидел у реки Иордан»(2); и «Ибо когда Иоанн сидел у Иордана»(3). Это своеобразное выражение, столь часто повторяемое, должно было быть почерпнуто из письменного Евангелия(4). Затем Иустин, доказывая, что Иисус предсказал Свое второе пришествие и повторное появление Илии, заявляет: «И поэтому наш Господь в Своем учении возвестил, что это должно произойти, сказав: Илия также должен прийти» [καὶ Ἠλίαν ἐλεύσεσθαι](5). Немного ниже он снова прямо цитирует слова Иисуса: «По каковой причине наш Христос провозгласил на земле тем, кто утверждал, что Илия должен прийти до Христа: Илия, действительно, придет» и т. д. [Ἠλίας μὲν ἐλεύσεται](5).

Матфей, однако, читает: «Илия должен прийти», [——]—].(6) Теперь нет версии, в которой [——]—] заменено на [——]—], как у Иустина, но, как указал Креднер,(7) весь вес аргумента Иустина заключается в использовании будущего времени. Поскольку существует так много других вариаций

в контексте Иустина, это также, по-видимому, происходит из источника, отличного от наших Евангелий.(1)

Когда Иисус идет креститься от Иоанна, в повествовании Иустина встречаются многие поразительные особенности: «Когда Иисус сошел в воду, в Иордане также возгорелся огонь; и когда он вышел из воды, Дух Святой, как голубь, сошел на него, как писали апостолы этого самого Христа нашего... и в то же время голос раздался с небес... Ты сын мой, днесь я родил тебя».(2)

Случай с огнем в Иордане, разумеется, совершенно чужд нашим Евангелиям, и, кроме того, слова, произнесенные небесным голосом, отличаются от тех, что приведены в них, ибо вместо отрывка из Псалма 2:7 Евангелия содержат: «Ты Сын Мой возлюбленный; в Тебе Мое благоволение»(3). Иустин повторяет свою версию во второй раз в той же главе, и снова в другом месте он говорит относительно искушения: «Ибо этот дьявол также в то время, когда Он (Иисус) вышел из реки Иордан, когда голос возвестил Ему: “Ты Сын Мой; ныне Я родил Тебя”, как написано в Воспоминаниях апостолов, пришел к Нему и искушал Его» и т. д.(4)

В обоих этих отрывках можно заметить, что Иустин прямо ссылается на Воспоминания апостолов как на источник своих утверждений. Некоторые доказывали, что

Иустин ссылается на них только ради факта сошествия Святого Духа, а не ради остальной части повествования(1). Конечно, возникло ощущение, что если можно показать, что Иустин цитирует из Воспоминаний слова и обстоятельства, которых нет в наших канонических Евангелиях, то тождество этих двух источников больше не может поддерживаться. Однако в высшей степени произвольно утверждать, что Иустин намерен ограничить свою ссылку на свидетельство апостолов лишь одной половиной своего предложения. Цитировать авторитет для одного утверждения и оставлять другое в том же предложении, тесно связанное с ним и являющееся, по сути, частью того же самого повествования, не только без подтверждения, но даже ослабленное прямым исключением, было бы действительно странно, ибо Иустин с равной прямотой и уверенностью утверждает факт огня в Иордане, сошествия Святого Духа и слова, произнесенные небесным голосом. Если при строжайшей грамматической точности, возможно, и нет абсолютной необходимости включать в то, что написали апостолы, что-либо, кроме непосредственно предшествующей фразы, то, с другой стороны, нет ничего, что требовало бы или оправдывало бы исключение первой части предложения. Поэтому вопрос должен быть решен на основе справедливого вывода и разумной вероятности, а не в угоду какому-либо предвзятому мнению, и эти соображения, как и все свидетельства относительно использования Иустином Воспоминаний, неотвратимо указывают на вывод, что весь отрывок взят из одного источника. Во втором приведенном выше отрывке совершенно ясно, что слова, произнесенные небесным голосом, которые Иустин снова цитирует и которых нет в наших Евангелиях, были записаны в Воспоминаниях, ибо Иустин не мог бы

сослаться на них ради рассказа об искушении в то время, когда Иисус вышел из Иордана и голос сказал Ему: «Ты Сын Мой; ныне Я родил Тебя», если бы эти факты и слова не были записаны в них вовсе(1). После беспристрастного рассмотрения невозможно сомневаться в том, что случай с огнем в Иордане, слова, произнесенные голосом с небес, и искушение были взяты из одного и того же источника: все они должны быть отнесены к Воспоминаниям(2).

В одном мы можем быть уверены: если бы Иустин знал форму слов, использованных голосом с небес согласно нашим Евангелиям, он, безусловно, воспользовался бы ею, а не той, которую он на самом деле нашел в своих Воспоминаниях. Он доказывает, что Христос есть предсуществующий Бог, воплотившийся по воле Божьей через Деву Марию, а Трифон спрашивает, как можно доказать Его предсуществование, если говорится, что Он исполнен силы Святого Духа, как будто Он нуждался в этом. Иустин отвечает, что эти силы Духа сошли на Него не потому, что Он нуждался в них, а потому, что они должны были исполнить Писание, которое провозглашало, что после Него не будет пророка(3). Доказательством этого, продолжает он, служит то, что, как только ребенок родился, волхвы из Аравии пришли поклониться Ему, потому что даже при рождении Он обладал Своей силой(4), и после того, как Он вырос, как и другие люди, используя соответствующие средства, Он пришел к

реке Иордан, где Иоанн крестил, и когда Он вошел в воду, в Иордане возгорелся огонь, и Святой Дух сошел, как голубь. Он пошел к реке не потому, что нуждался в крещении или сошествии Духа, а ради человеческого рода, который попал под власть смерти. Теперь, если бы вместо фактически процитированного отрывка Иустин мог привести слова, обращенные к Иисусу голосом с небес согласно Евангелиям: «Ты Сын Мой возлюбленный; в Тебе Мое благоволение», его аргумент был бы значительно усилен таким прямым признанием уже существующей и, как он утверждал, предсуществующей божественности Иисуса. Однако, не имея этих слов в своих Воспоминаниях апостолов, он был вынужден довольствоваться теми, которые нашел там: «Ты Сын Мой; ныне Я родил Тебя» — слова, которые, по сути, сами по себе разрушали аргумент о предсуществовании и датировали божественное рождение Иисуса как Сына Божьего именно этим днем. Этот отрывок, действительно, поддерживал тех, кто утверждал, что Святой Дух впервые вошел в Иисуса при Его крещении. Эти соображения и повторное цитирование одних и тех же слов в одной и той же форме ясно показывают, что Иустин цитирует источник, отличный от нашего Евангелия(1).

В скудных фрагментах «Евангелия от евреев», которые сохранились, мы находим как случай с огнем, возгоревшимся в Иордане, так и слова

небесного голоса, как их цитирует Иустин. «И когда Он вышел из воды, небеса отверзлись, и Он увидел Святой Дух Божий в виде голубя, который сошел и вошел в Него. И голос раздался с небес, говоря: “Ты Сын Мой возлюбленный; в Тебе Мое благоволение”; и снова: “Ныне Я родил Тебя”. И тотчас великий свет осиял это место»(1). Епифаний извлекает этот отрывок из версии, бывшей в употреблении у эбионитов, но хорошо известно, что существовало много других различных форм того же Евангелия; и Хильгенфельд(2) с большой долей вероятности предполагает, что версия, известная Епифанию, уже не была в той чистоте, что использовалась Иустином, а представляет собой переходную стадию к каноническим Евангелиям — принимая слова голоса, которые они дают, еще не отбрасывая при этом более старую форму. Иероним приводит другую форму слов из версии, бывшей в употреблении у назореев: «Factum est autem cum ascendisset Dominus de aqua, descendit fons omnis Spiritus Sancti et requievit super eum, et dixit illi: Fili mi, in omnibus Prophetis expectabam te ut venires et requiescerem in te, tu es enim requies mea, tu es filius meus primo-genitus qui regnas in sempiternum»(3). Это подтверждает чтение Иустина. Относительно Евангелия от евреев в дальнейшем будет сказано больше, но если вспомнить, что Иустин, уроженец Самарии, вероятно, впервые узнал христианство через верующих в Сирии, чьих иудейских взглядов на христианство он придерживался всю

свою жизнь, и что эти христиане почти исключительно использовали это Евангелие(1) под различными формами и названиями, разумно предположить, что он также, подобно им, знал его и пользовался им — предположение, которое почти перерастает в уверенность, когда обнаруживается, что Иустин цитирует слова и факты, чуждые каноническим Евангелиям, которые, как известно, содержались в нем. Аргумент Иустина о том, что Иисус не нуждался в крещении, можно также сравнить с другим отрывком из Евангелия от евреев, сохраненным Иеронимом, который предшествовал описанным выше обстоятельствам, где мать и братья Иисуса говорят Ему, что Иоанн Креститель крестит для отпущения грехов, и предлагают пойти креститься у него. Иисус отвечает: «В чем я согрешил, чтобы мне идти и креститься у него?»(2) Наиболее компетентные критики согласны с тем, что Иустин заимствовал эпизоды с огнем в Иордане и словами, произнесенными небесным голосом, из Евангелия от евреев или какого-либо родственного произведения(3), и есть все основания полагать, что многочисленные другие цитаты в его трудах, отличающиеся от наших Евангелий, взяты из того же источника.

Случай с огнем в Иордане также встречается в древнем произведении «Проповедь Павла»(4), в сочетании с

контекстом, который живо напоминает только что процитированный отрывок из Евангелия от евреев, а явные аллюзии на него встречаются в Сивиллиных книгах и раннехристианской литературе(1). Креднер указал, что заметное использование огня или светильников при крещении Церковью в ранние времена, вероятно, возникло из этого предания об огне, который появился в Иордане при крещении Иисуса(2). Своеобразная форма слов, использованная небесным голосом согласно Иустину и Евангелию от евреев, была также известна некоторым Отцам Церкви(3). Аврелий Августин упоминает, что некоторые рукописи в его время содержали это чтение в Евангелии от Луки 3:22, хотя и без подтверждения более древними греческими кодексами(4). Оно до сих пор сохранилось в Кодексе Безы (D). Италийская версия добавляет к Евангелию от Матфея 3:15: «и когда Он крестился, великий свет осиял воду, так что все пришедшие испугались» (et cum baptizaretur, lumen ingens circumfulsit de aqua, ita ut timerent omnes qui advenerant); и снова в Евангелии от Луки 3:22 она приводит слова голоса в форме, согласующейся по крайней мере по смыслу с теми, которые Иустин нашел в своих Воспоминаниях апостолов.

Эти обстоятельства с уверенностью указывают на более ранний оригинал, соответствующий Иустину, по всей вероятности, Евангелие от евреев, и на последующее постепенное исключение этого отрывка из Евангелий, окончательно принятых Церковью по догматическим причинам, поскольку различные секты основывали на этих словах учения, которые расходились с постоянно расширяющейся верой большинства(1).

Затем Иустин утверждает, что люди его времени заявляли, что чудеса Иисуса совершались магическим искусством, «ибо они осмелились назвать Его магом и обманщиком народа»(2). Это нельзя принять как просто версию обвинения в том, что Иисус изгонял демонов силой Веельзевула, но это должно было быть найдено Иустином в его Воспоминаниях(3). В Евангелии от Никодима, или Деяниях Пилата, иудеи обвиняют Иисуса перед Пилатом в том, что Он маг(4), в сочетании с утверждением, что Он изгоняет демонов через Веельзевула, князя демонов; и снова они просто говорят: «Разве мы не говорили тебе, что Он маг?»(5) Вскоре мы увидим, что Иустин действительно ссылается на определенные акты Понтия Пилата в оправдание других утверждений относительно суда над Иисусом(6). Более того, в «Клементинах» то же самое обвинение выдвигает один из книжников, который говорит, что Иисус совершал свои чудеса не как пророк, а как маг(7).

Цельс выдвигает подобное обвинение(1), а Лактанций ссылается на такое мнение как на распространенное среди иудеев во времена Иисуса(2), что мы находим подтвержденным многими отрывками в талмудической литературе(3). Действительно, существовала книга под названием «Магия Иисуса Христа», автором которой, как утверждалось, был сам Иисус(4).

Говоря о суде над Иисусом, Иустин отмечает: «Ибо также, как говорит пророк, они поносили Его и посадили Его на судейское кресло и сказали: суди нас»(5), что является особенностью, не встречающейся в канонических Евангелиях. Иустин только что процитировал слова Исаии (65:2, 58:2)... «Они теперь просят у Меня суда и дерзают приближаться к Богу», а затем он цитирует Псалом 21:17, 19: «Пронзили руки Мои и ноги Мои, и об одеждах Моих бросали жребий». Он говорит, что это не случилось с Давидом, но исполнилось на Христе, и выражение относительно пронзения рук и ног относилось к гвоздям креста, которые были вбиты в Его руки и ноги. И после того, как Он был распят, они бросали жребий об одеждах Его. «И что эти вещи произошли», — продолжает он, — «вы можете узнать из Деяний, составленных при Понтии Пилате»(6). Он также по другому случаю ссылается на те же Деяния для подтверждения своих утверждений(7). Евангелие от Никодима, или Деяния

Пилата, дошедшее до нас, не содержит обстоятельства, о котором мы сейчас говорим, но, вопреки утверждению в четвертом Евангелии (18:28, 29), иудеи в этом апокрифическом произведении свободно входят в само судейское кресло Пилата(1). Тишендорф утверждает, что первая часть Евангелия от Никодима, или Деяний Пилата, дошедшая до нас, является тем произведением, с большими или меньшими интерполяциями, которое, существуя во втором веке, упоминается Иустином(2). Здесь можно привести несколько причин против такого вывода. Факт посажения Иисуса на судейское кресло вообще не содержится в дошедших до нас Деяниях Пилата, и поэтому это произведение не соответствует утверждению Иустина. Кажется крайне неразумным предполагать, что Иустин мог серьезно отсылать римских императоров к произведению такого рода, столь явно сочиненному христианином, и Деяния, к которым он их направляет, должны были быть предполагаемым официальным документом, к которому у них был доступ, поскольку, конечно, никакие другие доказательства не могли иметь для них веса(3). Дошедшее до нас произведение ни претендует на то, чтобы быть официальным отчетом, ни имеет в малейшей степени его форму. Более того, приложенный к нему пролог отчетливо гласит, что Ананий, провинциальный чиновник в правление Флавия Феодосия (ближе к середине пятого века), нашел эти Деяния, написанные на еврейском языке Никодимом, и что он перевел их на греческий(4). Таким образом, само произведение лишь претендует на то, чтобы быть частным сочинением на еврейском языке, и не претендует на какую-либо связь с Понтием Пилатом. Греческий язык очень испорчен и

деградировал, и одни лишь соображения стиля отнесли бы его к пятому веку, как еще более настоятельно сделали бы это анахронизмы, которыми оно изобилует. Тишендорф считает, что Тертуллиан ссылается на то же произведение, что и Иустин, но очевидно, что он подразумевает официальный отчет, ибо он отчетливо говорит после описания обстоятельств распятия и воскресения: «Все эти факты относительно Христа Пилат... сообщил правящему императору Тиберию»(3). Чрезвычайно вероятно, что, говоря это, Тертуллиан лишь расширил утверждение Иустина. Он нигде не заявляет, что сам видел этот отчет, как и Иустин, и, как и в случае с последним, некоторые факты, которые Тертуллиан считает сообщенными Пилатом, не содержатся в апокрифическом произведении(3). До сих пор сохранились некоторые апокрифические сочинения в форме официальных отчетов, составленных Пилатом о суде, распятии и воскресении Иисуса(4), но ни одно из них не является очень древним. Несомненно, что, исходя из предположения, что Пилат мог составить официальный отчет о событиях, столь важных в их оценке, христианские писатели с большим рвением, чем совестью, сочиняли фиктивные отчеты от его имени в предполагаемых интересах своей религии, и в те дни было мало или совсем не было критического чувства, чтобы обнаружить и дискредитировать такие подделки. Абсолютно нет никаких доказательств того, что Иустин был знаком с каким-либо официальным отчетом Пилата римскому императору, да и трудно понять, как он мог быть с ним знаком, даже если бы такой документ существовал, и наиболее вероятно, как

предполагает Шольтен, что Иустин лишь ссылался на документы, которые, как предполагало предание, были написаны, но о которых он сам не имел личных знаний(1). Как бы то ни было, поскольку он считал случай с судейским креслом исполнением пророчества, не может быть почти никаких сомнений в том, что он был описан в Воспоминаниях, которые содержали «все, относящееся к Иисусу Христу», и, найдя его там, он тем более естественно предположил, что он должен был быть упомянут в любом официальном отчете.

При описании агонии в саду есть дальнейшие вариации. Иустин говорит: «И отрывок: “Я пролился, как вода; все кости Мои рассыпались; сердце Мое сделалось как воск, растаяло посреди внутренности Моей”, был предсказанием того, что произошло с Ним в ту ночь, когда они вышли против Него на Елеонскую гору, чтобы схватить Его. Ибо в Воспоминаниях, составленных, повторяю, Его апостолами и их последователями, записано, что Его пот падал, как капли, в то время как Он молился, говоря: “Если возможно, да минует Меня чаша сия”»(2). Будет замечено, что это прямая цитата из Воспоминаний, но есть существенное отличие от наших Евангелий. Лука — единственное Евангелие, которое упоминает кровавый пот, и там рассказ гласит (22:44): «как капли крови, падающие на землю».

[——]—]

[——]—]

В дополнение к другим лингвистическим различиям Иустин опускает эмфатическое [——]—], которое придает весь смысл рассказу Луки и которое, очевидно, не могло быть в тексте Воспоминаний. Земиш утверждает, что одно лишь [——]—], особенно в медицинской фразеологии, означало

«капли крови» без добавления [——]—](1); но автор третьего Евангелия так не думал и неоспоримо использует оба, а Иустин — нет. Более того, Лука вводит выражение [——]—], чтобы показать интенсивность агонии, тогда как Иустин, очевидно, вовсе не намеревался выразить «капли крови», его намерение при упоминании пота состояло в том, чтобы показать, что пророчество: «Все кости Мои рассыпались... как вода» исполнилось, чему чтение в его Воспоминаниях более тесно соответствовало. Молитва, также столь прямо процитированная, решительно отличается от Луки 22:42, где читается: «Отче! о, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня»:

[——]—]

[——]—]

В Евангелии от Матфея 26:39 эта часть молитвы больше похожа на чтение Иустина: «Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия» — [——]—], но в этом Евангелии нет ничего о поте агонии, что исключает его из рассмотрения. В другом месте Иустин также цитирует молитву в саду следующим образом: «Он молился, говоря: “Отче, если возможно, да минует Меня чаша сия”; и кроме этого, молясь, Он сказал: “Не как Я хочу, но как Ты”»(2). Первая фраза в этом месте, за исключением некоторой перестановки слов, согласуется с Матфеем; но даже если из двух чтений предпочесть это, отсутствие эпизода с потом агонии в первом Евангелии делает невозможным рассматривать его как источник; и, далее, вторая часть молитвы, которая здесь

приведена, существенно отличается как от первого, так и от третьего Евангелий.

[——]—]

Более того, две части этой молитвы, по-видимому, были разделены в Воспоминаниях, ибо Иустин не только не цитирует последнюю часть в «Диалоге» 103, но здесь он заметно отделяет ее от первой. Иустин ничего не знает об эпизоде с Ангелом, укрепляющим Иисуса, который описан у Луки 22:43. Однако есть еще более важный момент, который следует упомянуть: хотя стихи 43, 44 с эпизодами об ангеле и кровавом поте, безусловно, есть в большом количестве рукописей, они опущены в некоторых из самых древних кодексов, как, например, в Александрийском и Ватиканском(1). Очевидно, что в этой части Воспоминания Иустина отличались от наших первого и третьего Евангелий во многом так же, как они отличаются друг от друга.

В той же главе Иустин утверждает, что когда иудеи вышли на Елеонскую гору, чтобы взять Иисуса, «не нашлось ни одного человека, который прибежал бы Ему на помощь как невиновному»(2). Это находится в прямом противоречии со всеми Евангелиями(3), и Иустин не только полностью игнорирует эпизод с ухом Малха, но в этом отрывке

1 В Синайском кодексе они помечены для исключения более поздней рукой. Лахман берет их в скобки, а доктора Весткотт и Хорт — в двойные скобки. Рукописные свидетельства можно найти подробно в «Введении в критику Н. З.» Скривенера, 2-е изд., стр. 521, изложенные способом, наиболее благоприятным для подлинности.

исключает его, и его Евангелие не могло его содержать(1). Лука особо отмечен в обобщении сопротивления тех, кто был с Иисусом, Его захвату: «Бывшие же с Ним, видя, к чему идет дело, сказали Ему: Господи! не ударить ли нам мечом? И один из них ударил раба первосвященникова, и отсек ему правое ухо»(2). Поскольку этот эпизод следует непосредственно за случаем с кровавым потом и молитвой в саду, а утверждение Иустина встречается в той же самой главе, в которой он ссылается на них, это противоречие еще больше подтверждает вывод, что Иустин использовал другое Евангелие.

Вполне гармонирует с этим же своеобразным рассказом утверждение Иустина о том, что «после того, как Он (Иисус) был распят, все Его друзья (апостолы) отступили от Него, отрекшись от Него(3)... (которые, после того как Он воскрес из мертвых и после того как они были убеждены Им Самим, что до Своего страдания Он говорил им, что Ему надлежит пострадать, и что это было предсказано пророками, раскаялись в своем бегстве от Него, когда Он был распят), и, оставаясь среди них, Он воспевал хвалу Богу, как это сделано очевидным в Воспоминаниях апостолов»(4). Таким образом, Иустин неоднократно утверждает, что после распятия все апостолы оставили Его, и он распространяет отречение Петра

на всех двенадцать. Невозможно считать это отчетливое и повторное утверждение простым расширением отрывка: «тогда все, оставив Его, бежали» [——]—](1), когда Иисус был арестован, что происходило главным образом из-за мгновенного страха(2). Иустин, по-видимому, указывает, что ученики отступили от Иисуса и отреклись от Него, когда увидели Его распятым, из-за сомнений, которые вследствие этого возникли относительно Его мессианского характера. Теперь, напротив, канонические Евангелия представляют учеников вместе после распятия(3). Иустин не выказывает никакого знания объяснения, данного ангелами у гробницы о том, что Христос предсказал все, что произошло(4), но заставляет это исходить от Самого Иисуса. Действительно, он вообще не упоминает этих ангелов.

В других местах есть некоторые следы взгляда, что ученики были соблазнены после распятия(5). Хильгенфельд указывает на проявление особой петровской тенденции в этом отрывке, в том факте, что не только Петр, но и все апостолы, как говорят, отреклись от своего учителя; и он предполагает, что указание на источник, из которого цитировал Иустин, может быть получено из родственной цитаты в Послании к смирнянам (3) псевдо-Игнатия:

«Ибо я знаю, что и после воскресения Он был во плоти, и верю, что Он есть и сейчас. И когда Он пришел к тем, кто был с Петром, Он сказал им: возьмите, осяжите Меня и увидьте, что Я

не бестелесный дух. И тотчас они коснулись Его и уверовали, будучи убеждены Его плотью и духом». Иероним, как мы помним, нашел это в Евангелии от евреев, использовавшемся назореями, которое он перевел(1), из которого, как мы видели, Иустин с большой долей вероятности заимствовал другие подробности, отличающиеся от канонических Евангелий, и с которыми мы будем постоянно встречаться подобным же образом при изучении цитат Иустина. Ориген также нашел это в произведении под названием «Учение Петра» [——]—](2), которое должно было быть родственным «Проповеди Петра» [——]—](3). Хильгенфельд предполагает, что при отсутствии более достоверной информации нет более вероятного источника, из которого Иустин мог заимствовать свое утверждение, чем Евангелие от Петра или Евангелие от евреев, которое, как известно, содержало так много в том же духе(4).

Вполне можно ожидать, что, по крайней мере, касаясь таких серьезных вопросов, как распятие и последние слова Иисуса, Иустин должен с осторожностью придерживаться подлинных записей, а не впадать в ошибки небрежного цитирования по памяти, свободного обращения с текстами и небрежных пропусков и дополнений, с помощью которых те, кто поддерживает тождество Воспоминаний с каноническими Евангелиями, пытаются объяснить систематические вариации цитат Иустина из текста последних. Однако будет обнаружено, что и здесь встречаются заметные расхождения. Иустин говорит, сославшись на многочисленные пророчества относительно обращения с Христом: «И снова, когда Он говорит: “Они говорили устами, кивали головою, говоря: пусть Он

избавит Себя”. Что все эти вещи случились со Христом от иудеев, вы можете удостовериться. Ибо когда Он был распинаем, они кривили губы и кивали головами, говоря: “Пусть Тот, Кто воскрешал мертвых, избавит Себя”»(1). И в другом месте, ссылаясь на тот же Псалом (21) как на предсказание того, что должно было случиться с Иисусом, Иустин говорит: «Ибо те, кто видел Его распятым, также кивали головами, каждый из них, и кривили [——]—] свои губы, и насмешливо и с презрительной иронией повторяли между собой те слова, которые также написаны в Воспоминаниях Его апостолов: Он объявлял Себя Сыном Божьим; (пусть) сойдет, пусть ходит; пусть Бог спасет Его»(2). В обоих этих отрывках Иустин прямо апеллирует к письменному авторитету. [——]—] может оставить источник первого неопределенным(3), но второй отчетливо заявлен как содержащий фактические слова, «написанные в Воспоминаниях Его апостолов», и кажется разумным предположить, что первый отрывок также заимствован из них. Едва ли нужно добавлять, что оба существенно отличаются от канонических Евангелий(4). Насмешка

4 Канон Весткотт признает, что в последнем отрывке Иустин действительно претендует на то, чтобы привести точные слова, которые были записаны в Воспоминаниях, и что их нет в наших Евангелиях; «но», апологетически добавляет он, «мы находим эти другие слова столь тесно связанными с ними, что немногие читатели почувствовали бы разницу»! Это образец апологетической критики. Доктор Весткотт продолжает говорить, что, поскольку ни одна рукопись или Отец Церкви, известные ему, не сохранили чтение, более близкое к Иустину, «если оно не кажется выводимым из наших Евангелий, при должном допущении относительно цели, которую он имел в виду, его источник должен оставаться скрытым». On the Canon, стр. 114 сл. Ср. Матф. 27:39—43; Марк 15:29—32; Лука 23:34—37.

содержащаяся в первом из этих отрывков, совершенно специфична для Иустина: «Пусть Тот, Кто воскрешал мертвых, избавит Себя» [——]—](1); и даже если бы Иустин сам не указал на письменный источник, было бы неразумно предполагать, что он должен был сам впервые записать слова, на которые он ссылается как на исполнение пророчества(2). Было бы еще более неэффективно пытаться устранить трудность, представленную такой вариацией, приписывая слова преданию, в то же время утверждая, что Воспоминания Иустина были фактически идентичны Евангелиям. Никакое расстройство памяти не могло объяснить такую вариацию, и невозможно, чтобы Иустин предпочел предание относительно формы слов, столь подверженной ошибкам и изменениям, имея под рукой письменные Евангелия. Кроме того, доказывать, что Иустин утверждал, что истинность его утверждения может быть установлена [——]—], в то время как слова, которые, по его словам, были произнесены, на самом деле не были записаны, было бы против всякого разума.

Вторая из насмешливых речей(3) зрителей отчетливо отнесена к Воспоминаниям апостолов, но также, вместе с сопровождающим описанием, чужда

1 Ближайшая параллель в наших Евангелиях находится у Луки 23:35. «Других спасал; пусть спасет Себя Самого, если Он Христос, избранный Божий». [——]—] 3 Земиш утверждает, что обе формы являются цитатами одного и того же предложения, и что, следовательно, существует противоречие в самих цитатах; но не может быть никаких сомнений в том, что две фразы являются отдельными частями насмешки, и точно такое же разделение и вариация встречаются в каждом из канонических Евангелий. Die ap. Denkw. Mart. Just., стр. 282; ср. Хильгенфельд, Die Ew. Justin's, стр. 244.

нашим Евангелиям. Ближайшее приближение к ней встречается в нашем первом Евангелии, и мы приводим оба отрывка для сравнения:

[——]—]

Очевидно, что версия Иустина совершенно отлична от этой и не могла быть взята из наших Евангелий(2), хотя, как утверждается, заимствована из Воспоминаний апостолов.