«The Atlantic Monthly, Том 5, № 31, май 1860 г.»

«Редмонд, — продолжал он, — в настоящее время прикомандирован к инженерному корпусу, в котором я служу, и он предложил взять на себя мои дела, пока я буду отсутствовать день или два. В этот момент он находится в моей комнате, держа вашу записку в руке, и выглядит болезненно встревоженным».

Прошло немного времени с того времени года, когда Редмонд и Гарри Лотроп покинули нас, — ранняя осень. После их отъезда Лора и я были достаточно сентиментальны, чтобы обсуждать события их визита. Вспоминая эти ассоциации, мы создали иллюзию удовольствия, которая, конечно, не могла длиться долго. Гарри Лотроп писал Лоре, но переписка угасла и прекратилась. Со временем мы все меньше и меньше говорили о наших гостях и, наконец, перестали упоминать о них. Ни одна из нас не знала и не подозревала другую в каких-либо глубоких или длительных чувствах к этим двум друзьям. Лора знала Редмонда лучше, чем я; по крайней мере, она видела его чаще; на самом деле, она знала обоих по-разному. Они навещали ее наедине; в то время как я встречалась с ними почти исключительно в обществе. У меня никогда не находилось столько свободного времени, сколько, казалось, было у нее; ибо все любили ее, и все искали ее общества. Как часто мы ни обсуждали наше знакомство, она остерегалась говорить о Редмонде. Ее последний разговор со мной раскрыл ее мысли и пробудил чувства, которые, как я думала, я подавила. Тон записки Гарри Лотропа озадачил меня, и я обнаружила, что возвращаюсь в старое состояние духа, которого имела основания опасаться.

Как я уже сказала, наступила осень. Ее тихие дни, ее мрачные ночи наполняли мою душу меланхолией. Одинокий стон моря и ожидающая тишина лесов были точно такими же год назад; но Лора умерла, и природа огорчала меня. И все же никто из нас не пребывает в одном настроении долго, и в это самое время были промежутки, когда я находила что-то восхитительное в жизни, либо в самой себе, либо в атмосфере.

«Более того, что-то есть или кажется, Что касается меня мистическими отблесками».

Золотое утро, звездная ночь, лазурный свод неба, волнистый горизонт моря, голубая дымка, которая поднималась и опускалась над далекими холмами, свежесть юности, сила красоты — все это дарило мне глубокие сладострастные сны.

Я могу позволить себе признаться, что обладала красотой; ибо половина моих ошибок и страданий проистекала из того факта, что я была красива. Я не была тщеславна, но осознавала свою красоту так же, как осознавала красоту цветка, и иногда она опьяняла меня. Ибо, вопреки утешительным романам школы Джейн Эйр, едва ли возможно придавать чрезмерное значение красоте; она бросает вызов скуке.

Как я и ожидала, Гарри Лотроп пришел навестить меня. Печальное воспоминание о смерти Лоры предотвратило всякую церемонность между нами; мы встретились как старые знакомые, конечно, хотя никогда не разговаривали друг с другом и получаса без перерыва. Я начала с темы болезни и смерти Лоры, и тех отношений, которые она поддерживала со мной. Внезапно я обнаружила, без всяких доказательств, что он равнодушен к тому, что я говорю; но я продолжала говорить механически, и, как призрак, истина пришла мне на ум. Настоящий человек был здесь — не тот, на которого я небрежно смотрела и знала через Лору.

Я замолчала.

Он крутил пальцами бахрому моего шарфа, который упал, и я наблюдала за ними.

— Почему, — резко спросила я, — я не знала вас раньше?

Он отпустил бахрому, сложил руки и мечтательным голосом ответил:

— Редмонд восхищается вами.

— Какая жалость! — сказала я. — А вы — вы восхищаетесь мной или собой прямо сейчас; что именно?

Он слегка покраснел, но продолжал мягким голосом, который раздражал и интересовал меня.

— Все то время я был так близко к вам, а вы едва замечали меня; какой шанс у меня был изучить вас! Ваша подруга была умна и отзывчива, поэтому мы заключили союз дружбы: я мог позволить себе так много с ней, потому что знал, что она помолвлена с мистером Баллардом. Признаюсь, я был обеспокоен ею с тех пор, как уехал. Как странно, что я здесь один с вами в этой комнате! Как много раз я желал этого! Вы нравились мне больше всего здесь; и во время отсутствия воспоминание об этом было неотделимо от воспоминания о вас — картина внутри картины. Я знаю все, что содержит комната, — белые вазы и проволочные корзины с горшками египетских лилий и дамасских роз, книги в переплетах из зеленого и золотого, гравюры нимф и фавнов, малиновые полосы на ковре, цветы на подушках и, лучше всего, арочное окно и его низкое сиденье. Но я обещал себе никогда не видеть вас: это было все, что я мог сделать для Лоры. Она умерла, и я здесь.

Я встала, подошла к окну, посмотрела на туманное море и почувствовала себя странно.

«Еще один любовник, — подумала я, — и друг Редмонда, и Лоры. Но все это принадлежит комедии, которую мы разыгрываем».

Он подошел туда, где я стояла.

— Я знаю вас так хорошо, — сказал он, — вашу гордость, ваше самообладание, даже ваши слабости: но они тоже привлекают. Вы не вышли невредимой из-под влияния Редмонда. Он еще не женат, но будет; он рыцарственный парень. Это было отчаянное дело между вами двумя — борьба не на жизнь, а на смерть. Я верю, что с вами обоими покончено: вы в чем-то похожи. Теперь могу я предложить вам свою дружбу? Если я люблю вас, позвольте мне сказать об этом. Не сопротивляйтесь мне. Я взываю к духу кокетства, который искушал вас до того, как вы увидели меня сегодня вечером. Вы одеты, чтобы понравиться мне.

Я думала, что мне сказать, когда он искусно перевел разговор в обычное русло. Он стряхнул с себя мечтательный вид и заговорил со своей прежней живостью. Я была немного очарована; ассоциация добавила очарования, я полагаю. Было поздно ночью, когда он попрощался. Он все устроил; ибо человек подвел его экипаж к двери и отвез его в соседний город, где он нанял его, чтобы приехать с железной дороги.

Когда я заперлась в своей комнате на ночь, ярость овладела мной. Я сорвала с себя платье, с яростью скрутила волосы, поспешила в постель и попыталась уснуть, но, конечно, не смогла. Как когда мы сжимаем веки для размышления или сна, фиолетовые кольца и меняющиеся лучи света вспыхивают и гаснут перед затемненными глазными яблоками, так в темном беспокойстве моего ума вспыхнуло прошлое, и вот что я увидела:

Окружной бал, где Лора и я впервые встретили Редмонда, Гарри Лотропа и Мориса. Мы пробирались сквозь толпу девушек у двери гардеробной, чтобы воссоединиться с Фрэнком, который ждал нас. Когда мы вышли, довольные взаимным осмотром наших платьев из белого шелка, которые были украшены пучками розовой герани, мы увидели группу незнакомцев рядом с нами, застегивающих перчатки, разглядывающих свои сапоги и сравнивающих взгляды. Лора толкнула меня локтем; мы посмотрели друг на друга и сделали знаки за спиной Фрэнка, и были пойманы на месте преступления не только им, но и высоким джентльменом из группы, на которую она сигнализировала мне обратить внимание.

Тень улыбки пробегала по его лицу, когда я встретилась с ним взглядом, но он отвернулся так внезапно, что у меня не было возможности смутиться. Устроитель отвел нам место возле оркестра, в начале зала.

— Не будь безрассудной, Лора, — сказала я, — по крайней мере, пока музыка не даст тебе оправдания.

— Ты обязана мне, знаешь ли, — ответила она, — за то, что я направила твое внимание на такую привлекательную добычу. Будучи сама в оковах, я могу использовать свои глаза только для тебя: не будь неблагодарной.

Оркестр заиграл грохочущую польку, и она с Фрэнком закружилась в танце вместе с сотней других. Я нашла место и развлекалась тем, что противопоставляла невозмутимые лица музыкантов лицам танцоров. Ароматы, которые носили женщины, проплывали мимо меня. Эти запахи, ритмичное движение танцоров и жесткая, энергичная музыка приводили меня в восторг. Музыка закончилась, и толпа начала гудеть. Громкая, нечленораздельная речь блестящей толпы похожа на хорошее вино. Когда мои знакомые собрались вокруг меня, я начала чувствовать его электричество и стала веселой и оживленной. Вскоре я увидела одного из устроителей, разговаривающего с Фрэнком, который пошел с ним вниз по залу.

— О, моя пророческая душа! — сказала Лора. — Они идут.

Фрэнк вернулся с тремя, и представил их. Редмонд пригласил меня на первую кадриль, а Гарри Лотроп пригласил Лору. Фрэнк сказал мне за своим платком: — «Это en règle (по правилам); я знаю, откуда они; их отцы храбры, а матери добродетельны».

Кадриль еще не началась, поэтому я разговаривала с несколькими людьми поблизости; но я чувствовала скованность, ибо знала, что за мной пристально наблюдает незнакомец, который был совершенно спокоен. Любопытство заставляло меня нетерпеливо ждать начала танца; и когда мы заняли свои места, я была достаточно хладнокровна, чтобы рассмотреть его. Высокий, стройный и смуглый, с тонкими усиками над парой тонких алых губ, проницательными глазами и спокойным видом. Мои антиподы во внешности, ибо я была невысокой и светлой; мои волосы были прямыми и черными, как у него, но глаза были голубыми, а рот широким и полным.

— Какая неестественно приятная вещь бальный зал! — сказал он. — До того, как поднимется пыль и вспыхнут огни, я имею в виду. Но никто никогда не уходит рано; по мере того как свежесть исчезает, экстравагантность усиливается. Вы когда-нибудь замечали, как намного быстрее играют музыканты, когда становится поздно? Когда мы открываем окна, свежее дыхание ночи усиливает бред внутри. Я видел, как самые тихие женщины выбрасывали свои увядшие букеты из окон, не задумываясь о сравнении цветов с самими собой.

— Мои бедные герани! — сказала я. — Какое красноречие!

Он рассмеялся и ответил:

— Мой друг Морис вон там сказал бы это вдвое лучше.

Мы были тогда на прогулке и остановились там, где упомянутый Морис обмахивался у стены.

— Могу ли я рискнуть пригласить вас на вальс, мисс Денхэм? Это следующий танец в программе, — сказал Морис, — но, конечно, вы заняты.

Я дала ему свою карточку, и он начал отмечать ее, когда Редмонд взял ее и поставил свои инициалы напротив танца после ужина и последнего в списке. Он оставил меня тогда, и я увидела его через мгновение, разговаривающим с Лорой.

Мы провели веселую ночь. Когда Лора и я снарядились для нашей десятимильной поездки, было четыре часа утра. Редмонд помог Фрэнку усадить нас в экипаж, и мы вознаградили его пучком увядших листьев.

— Это позднее событие, — сказала Лора с министерским видом, после того как мы тронулись, — было провиденциальным. Ты, мой дорогой Фрэнк, был свободен заниматься своим любимым времяпрепровождением — вистом, в какой-нибудь отдаленной комнате, не будучи терзаемым совестью относительно меня. Я очень хорошо танцевала без тебя, спасибо незнакомцам. А ты, Маргарет, имела необычную возможность проявить свои скрытые силы. Три таких разных человека! Но давайте ехать быстро. Мне нужна чашка чая, которую мама будет держать наготове для меня.

Мы прибыли первыми к моей двери. Когда я поднималась по ступенькам, Лора нарушила тишину; ибо никто из нас не произнес ни слова с момента ее замечаний.

— Кстати, они собираются приехать сюда погостить некоторое время. Они жаждут глубоководной рыбалки. Думаю, они ее получат.

Я услышала смех Фрэнка от восторга остроумием Лоры, когда экипаж отъехал.

Это был наш последний бал в том сезоне.

Была поздняя весна; и когда Редмонд приехал со своими двумя друзьями и поселился в отеле в нашем городе, было начало лета. Когда я увидела их снова, они пришли с Лорой и Фрэнком нанести мне визит. Лора уже была знакома с ними и спросила меня, не замечаю ли я ее превосходства в этом факте.

— Давайте устроим, — сказал Гарри Лотроп, — какой-нибудь систематический план развлечений на море и на суше. У меня есть пара лошадей, у Мориса есть гитара, а лодка Редмонда будет здесь через несколько дней. У Джонса, нашего домовладельца, есть две лошади, которые сносны под седлом. Давайте кататься, плавать и устраивать серенады. Озерный дом, снова Джонс, находится в восьми милях. Сегодня понедельник; поедем ли мы туда верхом в среду?

Лора печально посмотрела на Фрэнка, который ответил на ее взгляд:

— Ты должна поехать; я не могу; я вернусь к делам завтра.

Я взглянула на Редмонда; он созерцал мой портрет в возрасте четырнадцати лет.

— Поедем ли мы? — спросила его Лора.

— Ничего, спасибо, — ответил он.

Мы все рассмеялись, и Гарри Лотроп сказал:

— Редмонд, мой мальчик, как ты любишь картины!

Редмонд, с невозмутимым лицом, сказал:

— Не будь абсурдным по поводу моей рассеянности. Что ты говорил?

И он повернулся ко мне.

— Нравится ли вам наш план, — спросила я, — поехать в Озерный дом? Там есть глубокий пруд, прекрасный лес, мост — окуни, щуки — одноэтажная гостиница с верандой — ветчина и яйца, тушеная айва, вино из бузины — и романтическая дорога, по которой можно проехать.

— Мне нравится.

Фрэнк начал дискуссию о рыбалке; Лора и я удалились и пошли к окну с сиденьем.

— Я легкомысленна, — сказала я.

— Мой долг — быть меланхоличной, — ответила она; — но я не буду хандрить после того, как Фрэнк уедет.

— «После них хоть потоп», — сказала я. — Как долго они пробудут?

— Пока им не станет скучно, я полагаю.

— О, они уходят; мы должны покинуть нашу нишу.

Фрэнк и она остались; остальные пожелали нам спокойной ночи.

— Я не приду снова до Рождества, — сказал он. — Эти студенты колледжа развлекут вас и заставят время лететь; они молоды — вполне подходящие компаньоны для вас, девушек. Vive la bagatelle! (Да здравствуют пустяки!)

Он вздохнул и, взяв Лору под руку, поднялся, чтобы уйти. Она громко застонала, и он ущипнул ее за уши.

— Прощай, Маргарет; пусть Лора позаботится о тебе. В ней много мудрости.

Мы пожали друг другу руки, Лора все это время стонала, и они пошли домой.

Фрэнк и Лора были помолвлены три года. Ему было около тридцати, и он был все еще слишком беден, чтобы жениться.

Среда выдалась приятной. Мы рано пообедали, и наш кавалькада отправилась от дома Лоры. Я ехала на своей маленькой гнедой лошади Фолли, подарке от моего брата, который был в отъезде. Его шерсть была глаже атласа; его уши постоянно двигались, а широкие ноздри всегда дрожали. Он не был полностью безопасен, ибо время от времени он прыгал неожиданно; но я ездила на нем год без происшествий и чувствовала себя достаточно знакомой с ним, чтобы не бояться.

Редмонд присмотрелся к нему.

— Вы смелый наездник, — сказал он.

— Нет, — ответила я, — осторожный. Посмотрите на удила и на мой хлыст тоже. Я стегаю его по задним ногам, когда он прыгает. Заметьте, что я не ношу длинную юбку. Я могу соскользнуть с седла, если нужно, без опасности.

— Это все очень хорошо; но у него злые глаза; он сыграет с вами шутку однажды.

— Когда он это сделает, я продам его как ломовую лошадь.

Лора и Редмонд ехали на лошадях Джонса. Гарри Лотроп был верхом на своем коне Блэке, превосходном существе с густой гривой и пучком белых звезд на одном из плеч. Морис ехал на косоглазом пони. Наши друзья Дикенсон и Джек Паркер везли двух молодых дам в экипаже — все верховые лошади, которыми мог похвастаться наш город, были в использовании. Мы были в приподнятом настроении и ехали быстро. Я была занята наблюдением за Фолли, который не выходил несколько дней. Наконец, устав тянуть его за рот, я отпустила поводья, и он полетел вперед. Я подоткнула край своей юбки под крыло седла, наклонилась вперед и держала уздечку обеими руками близко к его голове. Длинный песчаный участок дороги лежал передо мной. Я наслаждалась яростной рысью Фолли; но, как я и ожидала, хороший конь Блэк был у меня на хвосте, в то время как остальная часть группы была далеко позади. Он вскоре обогнал меня. Фолли зафыркал, когда услышал шаг Блэка. Мы остановились, и обе лошади начали пятиться, гарцевать и вскидывать головы так, что мы не могли предаться разговору.

— Скотина! — сказал Гарри Лотроп. — Если бы я был уверен, что смогу сесть снова, я бы спешился и отхлестал тебя ужасно.

— Помните Пиквика, — сказала я; — не делайте этого.

Я едва успела договорить, как ремешок его кепки порвался, и она упала с его головы на землю. Я рассмеялась, и он тоже.

— Я могу подержать вашу лошадь, пока вы спешитесь за ней.

Я остановила Фолли, и он подвел Блэка достаточно близко, чтобы я могла схватить повод и обернуть его вокруг руки; когда я это сделала, Фолли повернул голову и был искушен взять гриву Блэка в зубы; Блэк почувствовал это, встал на дыбы и опустился носом мне на колени. Я не могла разжать руки, что смутило меня, но я видела, как Гарри Лотроп совершил большой прыжок. Обе лошади бежали теперь, и он лежал поперек седла, пытаясь освободить мою руку. Все закончилось в одно мгновение. Он занял свое место, и лошади были остановлены.

— Боже мой! — сказал он. — Ваши пальцы раздавлены.

Он стянул мою перчатку и побледнел, когда увидел мою фиолетовую руку.

— Это пустяки, — сказала я.

Но я была ужасно утомлена и молилась, чтобы Озерный дом показался в поле зрения. Мы были недалеко от леса, который простирался до него, и я задавалась вопросом, доберемся ли мы когда-нибудь до него, когда он сказал:

— Вы должны спешиться и отдохнуть под первым деревом. Мы подождем там, пока подойдет остальная часть группы.

Я так и сделала. Многочисленны были расспросы, когда они достигли нас. Лора, когда услышала историю, заявила, что теперь верит в Эллен Пикеринг. Редмонд бросил на меня проницательный взгляд и спросил, хорошие ли кровати в одноэтажной гостинице.

— Я могу вздремнуть, если нужно, — ответила я, — в одном из стульев миссис Сэмпсон с сиденьем из камыша на веранде. Кваканье лягушек в пруду и жужжание синих мух будут моей колыбельной.

— Неважно как, если вы отдохнете, — сказал он и помог мне снова сесть в седло.

Мы ехали спокойно вместе остаток пути. После прибытия мы, девушки, пошли одни в одну из наклонных комнат миссис Сэмпсон, где была низкая кровать и толстая перина, покрытая лоскутным одеялом с узором «Беда Иова», маленькое тусклое зеркало, увенчанное пучком «спаржи», и неокрашенный пол, украшенный самодельными ковриками, которые были вышиты розовыми цветочными горшками, содержащими шерстяные розовые кусты, стебли, листья и цветы — все ярко-желтого цвета. Мы повесили наши юбки для верховой езды на старинные деревянные колышки, ибо под ними мы носили другие, подходящие для ходьбы, а затем наклонили деревянные стулья под удобным углом к стене, поставили ноги на перекладины и почувствовали мир со всем человечеством.

— Увы! — сказала я. — Еще слишком рано для пирогов со смородиной.

— Я видела, — сказала одна из девушек, — как миссис Сэмпсон ковырялась в печи, и запах пирогов был в воздухе.

— Давайте пойдем на кухню, — воскликнула Лора.

Предложение было приятным; поэтому мы пошли и нашли миссис Сэмпсон, делающую сливовый пирог.

— Пироги — это пироги с зеленым крыжовником, — прошептала Лора, — очень хорошие, кстати.

— Мисс Денхэм, — взвизгнула миссис Сэмпсон, — вы еще не перестали расти. — Как ваша мама и ваша бабушка? — Было ли у вас пробуждение в вашей церкви? — Я слышала о молодых людях у Джонса — жена нашего священника знает их отцов — первоклассные люди, говорит она. — Я думала, вы будете здесь с ними. — «Сэмпсон», — сказала я сегодня утром, как только оделась, — «собери-ка крыжовника. У меня до заката будет двадцать пирогов в этом доме». Вот они — шесть с крыжовником, шесть с заварным кремом и, хотя для них уже поздно, шесть с мясным фаршем и два ужасно больших голубиных пирога. Это плохой мусор, я полагаю; боюсь, вы не сможете это есть; но это так же хорошо, как у кого-либо, я полагаю.

Мы сказали ей, что проглотим все, но сначала должны поймать немного рыбы; и мы присоединились к джентльменам на веранде. Лодка была готова для нас. Лора, однако, отказалась садиться в нее. Она была слишком мала; она была мокрой; она хотела погулять по мосту; она могла наблюдать за нами оттуда; она хотела еще цветов. Как многие, кто не боится океана, она питала отвращение к прудам и озерам, и страх удерживал ее от поездки с нами. Гарри Лотроп предложил остаться с ней и взять лески, чтобы ловить рыбу с моста. Она согласилась, и после того, как мы отчалили, они ушли.

Озеро было гладким и белым, как серебро, под полуденным солнцем и безветренным небом; оно было окаймлено насыпью зеленых кустов, за которыми простирались глубокие сосновые леса. Тени не было, и мы вскоре устали. Джек Паркер поймал всю рыбу, которая шлепала у наших ног. Немного дальше, где озеро сужалось, мы увидели Лору и Гарри Лотропа, склонившихся над мостом.

«Они, должно быть, увлечены разговором, — подумала я; — он ни разу не вынул свою леску из воды».

Редмонд тоже часто смотрел в ту сторону и, наконец, сказал:

— Мы подплывем к мосту и вернемся пешком к дому, если вы, Морис, отвезете лодку к маленькому причалу снова.

— О, да, — сказал Морис.

Мы подошли к мосту, и Лора протянула мне руку.

— Ну, дорогая! — воскликнула она. — Ты обожгла лицо. Почему ты, — повернувшись к Редмонду, — так долго греб на жарком солнце?

Ее слова были достаточно легкими, но тон ее голоса был диким. Редмонд выглядел удивленным; он помахал рукой в знак отрицания, но ничего не сказал. Мы пошли к дому, но Лора задержалась позади и не вошла, пока мы не были готовы идти ужинать.

Было уже после заката, когда мы встали из-за руин пирогов миссис Сэмпсон. Мы проголосовали не отправляться домой, пока вечер не продвинется, чтобы мы могли насладиться мраком соснового леса. Мы сидели на веранде и слушали звуки приближающейся ночи. Атмосфера была как порошковое золото. Ласточки порхали в воздухе, медля опуститься в свои гнезда, и щебетали свою вечернюю песню. Мы слышали всплеск маленьких черепах в озере и шумных ворон, когда они летели домой над далекими верхушками деревьев. Они становились темными, и небо медленно углублялось в мягкий серый цвет. Поднялся легкий ветер и донес до нас вздохи сосен и их смолистые ароматы. Я была счастлива, но Лора была необъяснимо молчалива.

— Что такое, Лора? — спросила я шепотом.

— Ничего, Маргарет, — просто мне кажется, что мы, смертные, всегда катаемся или рыбачим, едим или пьем, и что мы никогда не начинаем жить. По правде говоря, пироги были слишком кислыми. Пойдем, мы должны идти, — сказала она вслух.

Редмонд сам привел Фолли из конюшни.

— Мы поедем домой вместе, — сказал он. — Моя спокойная кляча подойдет вашей лучше, чем Блэк. Почему ваша рука дрожит?

Он увидел мои дрожащие руки, когда я взяла поводья; дело было в том, что мои запястья были почти сломаны.

— Ничего не случится сегодня вечером, уверяю вас, — продолжал он, пока затягивал подпругу Фолли.

Он умудрялся быть занятым, пока вся группа не исчезла за поворотом дороги. Когда он садился на свою лошадь, миссис Сэмпсон, которая была на ступеньках, прошептала мне:

— Красивый молодой человек, правда!

Он услышал ее; у него был слух дикого животного; он снял шляпу перед миссис Сэмпсон, и мы медленно поехали прочь.

Как только мы оказались в лесу, Редмонд связал уздечки лошадей вместе своим платком. Было так темно, что мое зрение не могло отделить его от его лошади. Они двигались рядом со мной, смутной, черной фигурой. Ноги лошадей ступали без шума по прохладному, влажному песку. Если наши спутники были рядом с нами, мы не могли их видеть, и мы не слышали их. Лошади обычно держат ровный темп, когда путешествуют ночью — возможно, подавленные темнотой — и Фолли шел, не покачиваясь ни на дюйм. Я опустила поводья на его шею и взялась за луку седла. Моя рука упала на руку Редмонда. Прежде чем я успела убрать ее, он сжал ее и коснулся ее своими губами. Движение было таким внезапным, что я наполовину потеряла равновесие, но лошади ступали ровно вместе. Он обнял меня рукой и отпрянул от меня, как будто получил удар.

— Возьмите поводья, — сказал он странным голосом, — быстро! — мы должны ехать быстро отсюда.

Я не ответила, ибо пыталась развязать платок. Узел был слишком крепким.

— Нет, нет, — сказал он, когда понял, что я делаю, — пусть будет так.

— Развяжите его, сэр!

— Я не буду.

Я опустила лицо между шеями лошадей, перекусила его и сунула себе за пазуху.

— Теперь, — сказала я, — поедем ли мы быстро?

Он встряхнул поводья, и мы поехали яростно — мимо нашей группы, которая кричала нам вслед — через лес — через вершину большого холма, с которой мы видели темное, неподвижное море — через длинную улицу — и через ворота моего отца в конный двор, где я спрыгнула с лошади и, с уздечкой в руке, сказала: «Спокойной ночи!» громким голосом.

Редмонд взмахнул шляпой и ускакал.

Рано на следующее утро Лора прислала мне записку:

«ДОРОГАЯ МАРГАРЕТ, — У меня лихорадка, и я намерена иметь ее до воскресенья вечером. Сосны сделали это. Привезла ли ты домой какие-нибудь иголки? В понедельник мама устроит одну из своих партий в вист. Я добавлю дюжину или две из нашей компании; ты придешь.

P.S. Что ты думаешь о мистере Гарри Лотропе? Хороший молодой человек, э?

Я была рада, что Лора заперлась на несколько дней; я боялась видеть ее прямо сейчас. Я страдала от необъяснимого чувства гордости и разочарования и не хотела, чтобы она обнаружила это. Лора, как и я, иногда предпочитала защищать себя от соседских вторжений. Мы никогда не держали двери запертыми в деревне; отправка визитной карточки была неизвестным процессом там. Наши знакомые входили к нам, когда им вздумается, и время от времени это случалось неудобством для нас, кто любил случайный приступ одиночества. Я решила оставаться дома несколько дней тоже. Всякий раз, когда я была в неспокойном настроении, я принималась за работу; поэтому в тот день я занялась приведением в порядок своих ящиков, переделкой своих лент и переворотом своей комнаты вверх дном. Я перевесила все свои картины и передвинула свои бутылки и коробки. Затем я заштопала свои чулки и пометила свою одежду, что не было необходимой работой, так как я никогда не уезжала из дома. Затем я атаковала гостиную — вымыла все вазы, поменяла местами мебель и очень расстроила свою мать. Когда наступил вечер, я много расчесывала волосы, смотрела на свои руки и рано легла спать. Я не могла читать тогда, хотя часто брала книги с полок, и я не хотела думать.

Воскресенье наступило. Церковные колокола сделали меня одинокой. Я много раз смотрела в окно в тот день и, закрепив на раме один из морских биноклей моего отца, осматривала море и вглядывалась в острова на другой стороне залива, глядя сквозь их проемы, за которыми я могла видеть великий тусклый океан. Мать вернулась из церкви и сказала, что молодой Морис был там и спрашивал обо мне. Он надеялся, что я не простудилась; его друг Редмонд был хриплым с момента нашей поездки и проводил большую часть времени в своей комнате, барабаня по оконному стеклу и насвистывая похоронные марши. Мать опустила свои острые глаза на меня, пока рассказывала мне это; но я зевнула, чтобы стереть всякое выражение с моего лица.

Когда вечер понедельника приближался, мое онемение чувств начало проходить; мысли приходили в мой мозг рывками. Теперь я желала; теперь я надеялась. Я оделась в черное шелковое платье и надела накидку из черного кружева Шантильи. Я сделала свои волосы как можно более блестящими, опустила их на лицо и надела на голову ленту, состоящую из крошечных палочек коралла. Когда все было готово, я взяла свечу, подняла ее над головой и осмотрела себя в зеркале. Я была очень бледна. Зрачки моих глаз были расширены, как будто я получила какое-то впечатление, которое не проходило. Мои губы имели красноту юности; их цвет был углублен моей бледностью.

«Как я хороша!» — подумала я, ставя подсвечник.

Когда я вошла в гостиную Лоры, она направилась ко мне и сказала:

«Хитрая штучка! Ты прекрасно знала, что в такой теплый вечер каждая из нас наденет светлое платье, вот и надела черное. Как же ты понимаешь такие вещи! Ты очень умна; твоя искренняя чувствительность лишь подчеркивает твой ум. Я вижу, в чем дело. Иди сюда, в угол. У тебя есть веер? Боже мой! Черный, с золотыми блестками — где ты покупаешь свои вещи? Теперь я могу рассказать тебе, — продолжала она, — о своем разговоре на мосту на днях».

Она запнулась и спросила, нравится ли мне ее новый муслин. Она и правда выглядела в нем хорошо; это была белая ткань, усыпанная красными розовыми бутонами. Ее нежное лицо было обрамлено светло-каштановыми локонами. Она была привлекательна, о чем я ей и сказала, и она начала снова:

«Гарри Лотроп сказал, насаживая на крючок половину червяка:

— Редмонд — красивый малый, не так ли?

— Он ужасно худой, — ответила я, — но глаза у него хорошие».

Он бросил на меня хитрый боковой взгляд, как попугай, который собирается укусить вас за палец.

— Твоя подруга, — добавил он, — действительно одна из самых красивых девушек, которых я когда-либо видел, — кокетка с сердцем.

— Закинь свою леску в воду, — сказала я».

Он тихо рассмеялся. Кстати, в мистере Гарри Лотропе есть некая коварная цепкость, которая меня раздражает; но он мне нравится, потому что, думаю, он понимает женщин. Я чувствую себя с ним легко, когда он не выпускает свои цепкие щупальца. Затем он сказал:

— Редмонд помолвлен со своей кузиной. Мать девушки опекала его в детстве. Он пылко привязан к ней — я имею в виду мать. Она очень хочет называть Редмонда своим сыном».

— У тебя что, не клюет? — спросила я».

— Похоже, наживка слетела с крючка, — ответил он; и тогда мы замолчали, глядя на воду.

«Есть люди, с которыми мне нужно поговорить», — и Лора отошла, не взглянув на меня.

Я открыла веер, но почувствовала озноб. Шум рядом заставил меня поднять глаза; Редмонд разговаривал с дамой. Он тоже был в черном и очень бледен. Он повернулся ко мне, и наши взгляды встретились. Его выражение лица так взволновало меня, что я невольно встала и веером сделала ему знак отойти; но он словно прирос к месту. Лора позаботилась о нас обоих; она подошла и встала между нами. Я видела, как она посмотрела на него так нежно и печально, что он понял ее в одно мгновение. Он покачал головой и резко ушел в другую комнату. Лора снова отошла от меня, не взглянув в мою сторону. Подошел Морис, и я освободила ему место рядом с собой. Мы говорили о конной прогулке, а затем о нашей первой встрече на балу. Он рассказал мне, что лодка Редмонда прибыла, какая это знаменитая лодка и «какие веселые пирушки мы, ребята, устраивали, плавая на ней». Я спросила его о гитаре и о том, когда мы сможем услышать его игру. Он стал более разговорчивым и начал рассказывать мне о своей сестре, когда к нам подошли Редмонд и Гарри Лотроп, что положило конец его болтовне.

Вечеринка была как все вечеринки — поначалу скучная, а к ночи оживленнее. Пожилые дамы играли в вист в одной комнате, а молодежь — в другой. Шампанское не было популярным напитком в нашей деревне, но так случилось, что в тот вечер оно у нас было.

«Может, это и греховный напиток, — сказала сидевшая рядом со мной пожилая дама, — но он хорош».

Редмонд открыл для меня бутылку, мы чокнулись бокалами и выпили за неопределенное, безмолвное желание.

— Еще один, — попросил он, — и давай поменяемся бокалами».

Вскоре облако приятного тепла разлилось по моему мозгу и придало мне смелости искать и встретить его взгляд. Должно быть, на моем лице отразилась нерешительность, потому что он вопросительно посмотрел на меня, а затем его собственное лицо стало очень грустным. Я почувствовала неловкость из-за того, что интуитивно поняла его мнение о моем настроении, когда он выручил меня, сказав что-то о Шелли, чей томик стихов лежал на столе неподалеку. От Шелли он перешел к своей лодке и сказал, что надеется совершить несколько приятных экскурсий с Лорой и мной. Он «сейчас же пойдет и поговорит об этом с матерью Лоры». Я наблюдала за ним через дверь, пока он говорил с ней. Она сидела в низком кресле, и он, склонившись, опирался рукой на спинку ее стула. Я увидела, что его естественное выражение лица — спокойствие и мужество. Ему было не больше двадцати двух лет, но твердость линий вокруг рта опровергала его юность.

«У него удивительное лицо, — подумала я, — и такая же удивительная воля».

Я почувствовала, как моя собственная воля окрепла, глядя на него, — воля, которая должна сделать меня хозяйкой самой себя, достаточно сильной, чтобы противостоять, сопротивляться или обратить себе на пользу любую управляющую судьбу, которая может приблизиться ко мне.

— Хочешь спеть? — поинтересовался Гарри Лотроп. — Знаешь песню Байрона «Еще одно усилие, и я свободен»?

— О, да! — ответила я. — Она положена на музыку, которая подходит моему голосу. Я спою ее».

Лора с большим воодушевлением играла польки. После шампанского пожилые дамы закончили свои партии в вист ради разговоров, и, поскольку было уже почти пора расходиться, общество было веселым. Когда я начала петь, вокруг смеялись и разговаривали, но вскоре наступила тишина, ибо вино сделало мой голос хриплым и выразительным. Я пела так, словно была глубоко тронута.

— Господи! — услышала я, как Морис сказал Лоре, когда я встала из-за пианино, — что за девушка! Она поистине трагична».

Я поймала взгляд Гарри Лотропа, когда проходила через дверь, чтобы подняться наверх; он горел; я чувствовала, будто на меня упал горячий уголек. Морис вбежал в холл и вскочил на перила лестницы, чтобы спросить, может ли он проводить меня домой. В ту ночь он пел мне серенады. Он был добродушным, веселым существом; тщеславным, как это часто бывает с невысокими мужчинами, — тщеславие заменяет им рост, — но по-доброму, и я научилась любить его так же, как Редмонд.

Летние дни проходили. У нас было всякого рода вечеринки — дома и на свежем воздухе; мы катались верхом, на лодках и гуляли. Лора много гуляла и разговаривала с Гарри Лотропом. Мы не часто видели друг друга наедине, но, когда встречались, были более серьезны и ласковы друг с другом. Мы не говорили, за исключением общих фраз, о Редмонде и Гарри Лотропе. Я не избегала Редмонда, но и не искала его. У нас было много серьезных разговоров на людях, так же как и много веселых; но я ни разу не оставалась с ним наедине с той ночи, когда мы ехали через сосновый бор.

Он уехал на две недели. В день своего возвращения он пришел навестить меня. Он выглядел таким радостным, когда я вошла в комнату, что я не могла не почувствовать дикий трепет. Я подошла к нему, но ничего не сказала. Он протянул обе руки. Я отступила. Гнев хлынул в мое сердце.

— Нет, — сказала я, — чью руку ты держал последней?

Он смертельно побледнел.

— Той женщины, на которой я собираюсь жениться».

Я улыбнулась, чтобы скрыть дрожь губ, и протянула ему руку; но он отмахнулся и упал на стул, поспешно проводя платком по лицу. Я увидела, что он очень слаб, и встала у двери, ожидая, пока он придет в себя.

— Я больше, чем ты, играла перед тобой женщину и дуру».

— Да».

— Я так и думал. Ты кажешься опытной».

— Я такая».

— Прости меня, — сказал он мягко, — будучи всего лишь мужчиной, я думаю, ты можешь. Боже мой! — воскликнул он, — какое дьявольское самообладание ты проявляешь!»

— Редмонд, не пора ли положить этому конец? Лето было долгим, не так ли? Достаточно долгим, чтобы я узнала, что значит жить. Наши позиции поменялись с тех пор, как мы познакомились. Я впервые забываю о себе, а ты впервые помнишь о себе. Редмонд, ты благородный человек. У тебя стойкая душа. Не будь сломлен. Я не похожа на тебя; я не проста и не прямодушна. Но я подражаю тебе. А теперь иди, я прошу тебя, уходи».

— Конечно, я уйду. Мне мало что есть сказать».

Август почти закончился, когда Морис сказал мне, что они собираются уезжать. Лора сказала, что нам пора готовиться к воспоминаниям и осеннему шитью.

— Что ж, — сказала я, — будущее выглядит мрачным, и мне нужны новые платья».

Однажды утром Морис пришел ко мне в возбуждении, чтобы сказать, что мы все едем на Птичий остров, чтобы провести там день, пообедать у маяка и вернуться домой при лунном свете. Пятнадцать человек из нашей компании отправлялись на шлюпе «Сапфир», а Редмонд просил его узнать, не поедем ли мы с Лорой на его лодке.

— Обязательно поезжайте, — сказал Морис, — это будет наша последняя совместная экскурсия; на следующей неделе мы уезжаем. У меня сердце разрывается от этого. Я никогда больше не буду так счастлив. Я даже всплакнул пару раз. Ты бы слышала, как Редмонд насвистывает в последнее время. Гарри крутит усы и смеется своим маслянистым смехом, но ему жаль уезжать, и он ужасно пинает свою одежду. Кстати, он едет на шлюпе, потому что едет мисс Фэрфакс, — говорит он, — та высокая молодая леди с вьющимися волосами; он ненавидит ее и надеется увидеть ее больной. Можно я заеду за вами утром к десяти часам? Редмонд будет ждать на пристани».

— Передай Редмонду, — ответила я, — что я поеду; и не попросишь ли ты Гарри Лотропа не записываться на все кадрили к мисс Фэрфакс?»

Он пообещал выполнить мою просьбу и ушел в приподнятом настроении. Я удивлялась, глядя, как он идет по дорожке, почему я чувствую себя гораздо естественнее и дружелюбнее с ним, чем с кем-либо из его друзей. Я часто откровенно разговаривала с ним; он знал, как я люблю свою мать и как восхищаюсь отцом, и я рассказала ему все о делах моего брата. Он также знал, что я больше всего люблю есть и носить. В ответ он доверял мне свои семейные тайны. Я знала его вкусы и желания. Не было никакой общей почвы, на которой я могла бы встретиться с Редмондом и Гарри Лотропом. Между мной и Редмондом было слишком много тем, которых следовало избегать, чтобы мы могли решиться на частный или доверительный разговор. Гарри Лотроп был утонченным, привередливым человеком мира, я боялась наскучить ему, поэтому говорила мало. Он был на несколько лет старше Редмонда и обладал большими знаниями о людях, женщинах и книгах. У Редмонда не было никаких приобретенных знаний, он знал достаточно от природы, и я никогда не видела человека с большим обаянием манер и голоса.

Вечером перед парусной прогулкой на меня напала меланхолия. Я была беспокойна, и после наступления темноты накинула шаль на голову и вышла прогуляться. Я пошла по пустынной дороге за нашим домом. С одной стороны я слышала, как вода регулярно плещется о берег, словно дышит. С другой стороны были луга, где коровы жевали траву. В миле дальше был низкий дубовый лес, через который проходила тропинка. Я решила пройти через него. Темнота и резкий ветер, дувший мне навстречу из безграничного пространства, заставили меня почувствовать себя единственным человеческим существом, с которым стихии могли бы потягаться. Я свернула на маленькую тропинку в более глубокую темноту леса, села на кучу сухих листьев и начала плакать.

«Моя гордость жалка, — думала я, — вооружаться красотой и талантом и идти по миру, покоряя! Девушки невежественны, пока не разочаруются. Единственное знание, которое предлагают нам мужчины, — это знание сердца; нам следует извлечь из него пользу. Редмонд женится на той девушке. Он должен и сделает это. Я вымету прах и пепел своего сердца, как только огонь погаснет: то есть, я так думаю; но я знаю, что не знаю себя. У меня две натуры — одна, которая действует, и другая, на которую воздействуют, — и я не всегда могу отделить одну от другой».

Что-то заслонило вход на тропинку. Два человека медленно прошли мимо. Я почувствовала запах фиалок и поняла, что одна из них должна быть Лорой. Подождав, пока они пройдут мимо, я встала и пошла домой.

Следующее утро было облачным, а море — бурным из-за сильного ветра; но мы были старыми моряками и решили отправиться в нашу экскурсию. Шлюп и лодка Редмонда отошли от пристани одновременно. Мы ожидали, что будем несколько часов пробиваться к Птичьему острову, так как ветер был встречный. Лора и я, закутанные в плащи, были усажены на скамьи и забыты; ибо Редмонд и Морис были заняты лодкой. Лора молчала и выглядела больной. Редмонд сидел у руля и удерживал лодку против ветра, который гнал на нас шипящие брызги. Шлюп держался ближе к берегу и не чувствовал порывов так, как мы. Я скользнула по сиденью, чтобы быть ближе к Редмонду. Он увидел, что я приближаюсь, протянул руку и притянул меня к себе, глядя на меня так ласково, что я растаяла. Пытаясь достать платок, который был в кармане моего платья, я распахнула плащ, ветер подхватил его, и, когда я встала, чтобы плотнее запахнуться, я чуть не упала за борт. Редмонд бросился ловить меня, и лодка потеряла ход. Парус захлопал с громким стуком. Морис выругался, и мы запрыгали на короткой морской волне.

— Тебе суждено устраивать сцены, где бы ты ни была, — сказала Лора. — Если бы я не чувствовала себя в отчаянии, я бы испугалась. Но эти зеленые, ползучие волны такие непрозрачные, что если мы упадем, то не увидим, как тонем».

— Мужайся! Лодка на ходу, — крикнул Морис, — мы почти на месте».

И, обогнув небольшой мыс, мы наконец увидели маяк. Шлюп бросил якорь в четверти мили от берега, так как вода была мелкой, и Редмонд перевозил свою компанию частями.

— Что, черт возьми, с вами случилось в какой-то момент? — спросил Джек Паркер. — Мы видели, что у вас был какой-то припадок. Наш капитан сказал, что вы смелые ребята, раз играете с такой неустойчивой лодкой».

— Мисс Денхэм, — сказал Редмонд, — подумала, что может управлять лодкой так же хорошо, как я, и поэтому лодка потеряла ход».

Гарри Лотроп одарил Редмонда одной из своих мягких улыбок, и раздраженное выражение промелькнуло на лице Редмонда, когда он это увидел.

Нам пришлось карабкаться через низкую гряду скал, чтобы добраться до берега. Редмонд пришвартовал свою лодку к одной из них. Птичий остров был известным местом для вечеринок. Он был милю в длину. На нем не было ни души, кроме смотрителя маяка, его жены и дочери. Чайки вили гнезда на его скалистых берегах; их пронзительные крики, непрерывный плеск волн о выступы и скрип фонаря в каменной башне были всеми звуками, которые слышала семья, если только их не вторгалась шумная компания, подобная нашей. Они были рады нас видеть. Смотритель маяка выходил в мир только тогда, когда нужно было купить припасы или когда его жена и дочь хотели нанести визит на материк.

Дом был каменный, одноэтажный, с толстыми стенами. Маленькие, глубоко посаженные окна и низкие потолки придавали комнатам вид тюрьмы; но в них также было ощущение безопасности: ибо, глядя из узких окон, чувствовалось, что дом — это стойкий корабль в кругу бушующего моря, чьи волны со всех сторон, казалось, наступали на него. Бледная, жесткая трава росла в песке острова. Она была слишком слаба, чтобы противостоять едкому дыханию океана, поэтому она постоянно дрожала и клонилась к суше, словно взывая о защите к своей мачехе — твердой земле.

— Это идеально, — сказал мне Редмонд, — я искал это место всю свою жизнь; я готов поклясться, что никогда не покину его».

Мы сидели у окна, глядя друг на друга. Он смотрел на запад и вскоре погрузился в раздумья. Он плотно скрестил руки на груди, и его глаза были за сотни миль отсюда. Звук скрипки в длинной аллее, ведущей от дома к башне, прервал его грезы.

— Мы будем шуметь, прежде чем уедем, — сказала я, — мы всегда такие, когда приходим сюда».

Веселье уже началось. Некоторые девушки подоткнули платья, одолжили фартуки у жены смотрителя маяка и с опаленными лицами помогали ей готовить похлебку и жарить рыбу. Другие накрывали на стол, им помогали молодые люди, которые расставляли посуду не на те места. Третьи пели в главной комнате. Один или двое принесли с собой романы и читали их в углах. Все было весело и приятно, но я чувствовала себя тихо. Редмонд проникся духом сцены. Я никогда не видела его таким веселым. Он болтал со всеми девушками, вмешиваясь или помогая, в зависимости от обстоятельств. Морис принес свою гитару, и вокруг него у подножия лестницы башни собралась группа. Он пел громко, но его голос, казалось, колебался — то звенел по всей башне, то наполовину заглушался ревом моря. Его поэтический темперамент заставлял его выбирать песни, гармонирующие с местом, а не подходящие компании, — меланхоличные слова, положенные на дикие, отрывистые аккорды, которые поднимались и замирали в зависимости от мастерства исполнителя. Я подошла к нему, потому что его пение привлекло меня.

— Ты вдохновлен, — сказала я.

Он кивнул.

— Ты никогда раньше так не пел».

— Я чувствую себя старым сегодня, — ответил он и провел руками по всем струнам, — мои песенки спеты».

После обеда Лора попросила меня пойти с ней. Мы незаметно ускользнули и пошли на пляж, и уселись на большой скале, внешнюю сторону которой омывала вода. Солнце пробилось сквозь облака, но светило зловеще, придавая морю свинцовый оттенок. Ветер стихал. Мы были там недолго, когда к нам присоединился Редмонд. Он попросил нас объехать остров на его лодке. Лора отказалась и сказала, что посидит на скале, пока мы будем кататься, если я захочу поехать. Я захотела поехать, и он подвел лодку к скале. Он поднял парус наполовину мачты, и мы поплыли вдоль берега. Он постепенно поднимался вдоль восточной стороны острова и заканчивался крутым выступом, который изгибался в море. Мы зашли внутрь изгиба, где вода была почти спокойной. Редмонд опустил парус, и лодка медленно дрейфовала к выступу. Язык суши, покрытый бледной осокой, был слева. Над выступом, справа, мы могли видеть башню маяка. Редмонд привязал руль и, бросившись рядом со мной, подпер голову рукой и долго смотрел на меня, не говоря ни слова. Я слушала воду, которая слабо плескалась о нос. Он закрыл лицо руками. Я смотрела в сторону моря через язык суши; мое сердце дрожало, как трава, которая росла на нем. Наконец он встал, и я увидела, что он плачет — слезы лились градом.

— Моя душа умирает, — сказал он приглушенным голосом, — я не более чем смертный — я не могу этого вынести».

Я указала на открытое море, которое так смутно маячило вдалеке.

— Будущее похоже на это, не так ли? Мужайся! Мы должны дрейфовать сквозь него; мы что-нибудь найдем».

Он топнул ногой по палубе.

— Женщины всегда так говорят; но мужчины другие. Если перед нами завеса, мы должны сорвать ее, а не сидеть, закутавшись в ее складки, и размышлять о том, что за ней. Вставай».

Я подчинилась ему. Он крепко держал меня. Мы были лицом к лицу.

— Посмотри на меня».

Я посмотрела. Его глаза пылали.

— Ты любишь меня?

— Нет».

Он посадил меня на скамью, поднял парус, отвязал руль, и вскоре мы уже бороздили воду, возвращаясь к тому месту, где оставили Лору; но ее там не было. На скале, где она сидела, примостилась одинокая чайка, которая с криком улетела, когда мы приблизились.

Тот день был последним, когда я видела Редмонда наедине. Он был на вечеринке в доме Лоры, которая состоялась накануне их отъезда. Мы не попрощались друг с другом.

После того как трое друзей уехали, они прислали нам подарки на память. Подарком Редмонда был белый веер с нарисованными на нем незабудками. Лоре он прислал держатель для пера, который теперь был моим.

Нам их не хватало, и мы бы почувствовали их отсутствие, даже если бы не было замешано глубокое чувство; ибо они придавали импульс нашей скучной деревенской жизни, и все лето было наполнено волнением и удовольствием. Мы постепенно вернулись к своим старым привычкам. На Рождество приехал Фрэнк. Он выглядел обеспокоенным и постаревшим. Он слышал что-то о близости Лоры с Гарри Лотропом и был обеспокоен этим, я знаю: но я полагаю, что Лора молчала об этом. Она была спокойна и ласкова с ним во время его визита, и он вернулся утешенным.

Зима прошла. Весна пришла и ушла, и мы были глубоко в лете, когда Лора заболела. У нее был небольшой кашель, который никто, кроме ее матери, не замечал. Ее дух упал, и она быстро угасала. Когда я видела ее в последний раз, она болела уже несколько недель и никогда не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы говорить так много, как в той беседе. Она собралась с силами, чтобы сделать это, и, прощаясь со мной, попрощалась и с жизнью. И теперь с ней было все кончено!

* * * * *

Наконец я уснула и проснулась поздно. Казалось, что год выпал из шествия Времени. Мое сердце все еще билось от эмоций, которые волновали его, когда мы с Редмондом были вместе в последний раз. Воспоминание ужалило меня в самое сердце. Ужасная тоска побуждала меня пойти и найти его. Чувство, которое я испытывала, когда мы были в лодке, лицом к лицу, снова пронзило мои нервы. Я видела его сверкающие глаза; я могла бы пронестись сквозь воздух, чтобы встретить его. Но, увы! возвышенность чувств длится лишь мгновение; она бросает нас там, где находит. Если бы это было не так, как легко было бы стать героем! Тупая реакция настоящего, подобно медленной лавине, раздавила и стерла меня в ничто.

«Что-то должно случиться в конце концов, — думала я, — чтобы развлечь меня и сделать время сносным».

Что может сделать женщина, когда знает, что эпоха чувств завершена, закончена, мертва? Вернуться к своим книгам с рассказами, шитью, рукоделию? Должна ли она пытаться подняться до посредственности в игре на пианино или рисовании, раздавать брошюры, стать секретарем общества Доркас? Или ей стоит обратить свой ум на то, чтобы сразу же завести нового любовника? У немногих из нас, женщин, хватает смелости выставить вон трупы того, что мужчины оставляют в наших сердцах. Мы храним их там и скрываем руины, в которых они лежат. Мы становимся хитрыми и искусными в своих уловках, чем дольше практикуем их. Но как мы трепещем, съеживаемся и содрогаемся, когда остаемся одни в темноте!

После отъезда Редмонда я заперла свои чувства и выбросила ключ. Смерть Лоры и пробуждение моих воспоминаний, вызванное появлением Гарри Лотропа, распахнули дверь. До сих пор я действовала с храбростью девушки; теперь я должна вести себя с решимостью женщины. Я внимательно заглянула в свое сердце. Скелета там не было, но был образ живого человека — Редмонда.

«Я люблю его, — призналась я. — Быть его женой и матерью его детей — единственная доля, которую я когда-либо хотела выбрать. Он благороден, красив и верен. Но я не могу принадлежать ему, и он никогда не сможет быть моим».

«О любви, что не нашла земного завершения, Какое продолжение?»

«Что он сделал с памятью обо мне? Он развеял ее, возможно, вместе с пеплом первой сигары, которую выкурил после того, как ушел от меня, — сделал из нее холмик, может быть, в честь Долга. Я так же невежественна о нем, как если бы он больше не существовал; поэтому этот образ должен быть вырван. Я не буду жечь перед ним лампаду жизни, но превращу нишу, где он стоит, в сплошную стену».

Идеальное счастье любви настолько сладко и сильно, что некоторое время неблагоприятные влияния лишь возвышают воображение. Когда Лора рассказала мне о помолвке Редмонда, это лишь изменило мою мечту о том, что могло бы быть, на то, что могло бы быть. Это был мираж, который продолжался, пока он был рядом, и исчез с его уходом. Тогда мое сердце было заперто в глубинах воли, пока обстоятельства не принесли ему силу мести. Я думаю сейчас, если бы мы говорили свободно и правдиво друг с другом, я бы меньше страдала, когда увидела его друга. Мы чувствуем себя лучше, когда похороны нашего самого дорогого друга закончены и мы вернулись в дом. Больше не будет никакой подготовки, никакого ожидания; окна могут быть открыты, а двери распахнуты настежь; сама тоска и запустение заставляют наше внимание обратиться к живым.

«Что-то придет, — думала я; и я решила больше не предаваться грезам. — Мистер Гарри Лотроп — приятная загадка; я скоро увижу его, или он напишет».

Тогда мне пришло в голову, что у меня уже есть несколько его писем — тех, что он писал Лоре. Я нашла шкатулку из черного дерева и, вынув из нее запечатанный пакет, развернула письма одно за другим, читая их в соответствии с датами. Среди них была записка для меня от Лоры.

«Когда ты прочтешь эти письма, Маргарет, — говорила она, — ты увидишь, что я, должно быть, изучала их автора напрасно. Ты теперь знаешь, что он сделал меня несчастной; не то чтобы я была сильно влюблена в него, но он всколыхнул глубины чувств, о которых я не имела представления и которых между Фрэнком, моим суженым, и мной не существовало. Но «le roi s'amuse». Возможно, сильная страсть овладеет этим человеком; но я никогда не узнаю. А ты?»

Я положила письма на место и не почувствовала особого желания узнать что-либо еще об авторе. Я тогда не знала, как мало хлопот это доставит — моя доля в знакомстве.

Прошло не так много недель, прежде чем мистер Лотроп пришел снова, и довольно демонстративно, так что все знали о его визите ко мне. Но он не видел никого из друзей, которых завел во время своего пребывания годом ранее. Я случайно увидела, что он идет, и пошла к двери, чтобы встретить его. Почти первыми его словами были:

— Морис умер. Он поехал во Флориду — подхватил лихорадку, которая, конечно, убила его. Он умер всего через неделю после — после Лоры. Бедняга! Он тебя сильно интересовал? Я думаю, он был влюблен и в тебя; но музыкальные люди никогда не бывают в отчаянии, кроме тех случаев, когда берут фальшивую ноту».

— Да, — ответила я, — я была к нему привязана. Его тщеславие не беспокоило меня, и он никогда не утомлял меня; ему нечего было скрывать. Он был заурядным человеком; он нравился, когда был рядом, — а когда его не было, о нем не было никаких мыслей».

— Я один остался у тебя, — сказал мой гость, положив шляпу на стул и медленно снимая перчатки, палец за пальцем.

У него были тонкие, белые руки, как у женщины, и они всегда были в движении. Бросив перчатки в шляпу, он приложил палец к щеке, оперся локтем на подлокотник кресла, скрестил ноги и посмотрел на меня с хитрым самообладанием. Я взглянула на его ноги; они были маленькими и хорошо обутыми. Я посмотрела ему в лицо; оно не было красивым; но у него были магнетические глаза светло-голубого цвета и умный, расслабленный рот. Описать его невозможно — так же невозможно, как человеку, родившемуся мужланом, достичь манер джентльмена; любая попытка сделать это оказалась бы неуклюжим делом по сравнению с оригиналом. Он почувствовал мой пристальный взгляд и знал, что я до тех пор никогда не смотрела на него.

— Ты поешь в наши дни? — спросил он, постукивая пальцами по клавишам пианино позади себя.

— Псалмы».

— Они тебе удивительно идут; но я вижу, что ты все еще следишь за своим платьем. Как эффектны эти бархатные ленты! Ты выглядишь старше, чем два года назад».

— Двух лет достаточно, чтобы состарить женщину».

— Да, если она несчастна. Можешь ли ты быть несчастной? — спросил он, вставая и садясь рядом со мной.

В его голосе звучала нотка сочувствия, от которой я содрогнулась, сама не зная почему. Это не было ни отвращение, ни симпатия; но я боялась быть ввергнутой в любую бурю чувств. Позже я в полной мере осознала, что страстной женщине почти невозможно принять искренние ухаживания мужественного человека, не почувствовав некоторого колебания души. Невежественные наблюдатели называют ее за это кокеткой. К счастью, среди нашего пола есть наставницы, женщины холодного темперамента, способные оправдать себя от такого обвинения. Они избавляют себя от большой траты сердца и некоторых благородных эмоций — а также от раскаяния и самообвинений по поводу отсутствия приличий и других ингредиентов, из которых состоит героиня в белом муслине.

Гарри Лотроп увидел, что моя щека горит, и сделал движение в мою сторону. Я откинула голову назад и отодвинулась на диване; он не последовал за мной, а улыбнулся и задумался по-своему.

И так продолжалось — не раз, а много раз. Он писал мне спокойные, убедительные, красноречивые письма. Постепенно я узнала его собственную историю и историю его семьи, его перспективы и намерения. Он был богат. Я хорошо знала, какое положение я займу, если стану его женой. Моя красота была бы великолепно оправлена. Я была достаточно обеспечена, но не настолько богата, чтобы гармонизировать все вещи в соответствии с моим вкусом. Я была горда, а он был утончен; если бы мы поженились, какое лучшее обещание деликатности можно было бы дать, чем гордость в женщине и утонченность в мужчине? Когда он приходил, он приносил мне цветы или книги. Цветы были не нежными и без запаха, а великолепными и с глубоким ароматом; а материал книг был крепким и энергичным. Я читала его любимых авторов вместе с ним. Он был первым человеком, который когда-либо обращался к моему интеллекту. Короче говоря, он воспитывал меня с определенной целью.