«Борзой 1920: Пять лет издательской деятельности»

Четыре или пять лет назад, хотя у нее уже было за плечами пара хороших книг, об Уилле Кэтер едва ли слышали. Когда ее вообще упоминали, то как талантливую, но довольно неважную подражательницу миссис Уортон. Но сегодня даже критики из университетских городков более или менее осведомлены о ней, и больше не слышно болтовни о подражаниях. Простой факт заключается в том, что теперь она открыта как романист с оригинальными методами и совершенно необычайными способностями — проницательная и точная в наблюдении, тонкая в чувствах, блестящая и очаровательная в манере, полная высокого чувства достоинства и важности своей работы. Постепенно, терпеливо и кропотливо она освоила ремесло романиста; в каждой последующей книге она демонстрировала несомненный прогресс. Теперь, наконец, она достигла такого владения всеми сложными приемами и уловками своего искусства, что использование, которое она им находит, совершенно скрыто. Ее стиль утратил самосознание; ее понимание формы стало инстинктивным; ее драма прочно укоренилась в здравой психологии; ее персонажи логически соотносятся с великими расовыми массами, частями которых они являются. Короче говоря, она досконально знает свое дело, и поэтому от чтения ее получаешь не только легкую радость, которая сопровождает каждую хорошую историю, но и значительно более высокое удовольствие, которое вызывается первоклассным мастерством.

Я не знаю ни одного романа, который сделал бы отдаленных жителей западных фермерских земель более реальными, чем «Моя Антония», и я не знаю ни одного, который сделал бы их более достойными того, чтобы их узнать. Под безвкусной поверхностью варварства Среднего Запада — столь напоминающего во многих отношениях огромное, непроницаемое варварство России — она обнаруживает людей, храбро сражающихся с судьбой и богами, и в свою картину их скучной, бесконечной борьбы она привносит дух, который является подлинно героическим, и пафос, который является подлинно волнующим. Она изображает их не такими, какими они видят себя, а такими, какими они являются на самом деле. И к изображению она добавляет нечто большее — нечто, что находится совершенно за пределами досягаемости и даже за пределами понимания среднего романиста. Ее бедные крестьяне — это не просто анонимные и незначительные холопы, брошенные судьбой в одинокие, негостеприимные дебри. Они становятся символичными, как, скажем, Робинзон Крузо символичен, или Фауст, или Лорд Джим. Они — актеры в пьесе, которая гораздо больше, чем сцена, охваченная их собственными жалкими страданиями и стремлениями. Они — актеры в великом фарсе, который является трагедией человека.

Отложив в сторону некоторые ранние эксперименты как в прозе, так и в стихах, мисс Кэтер начала с «Моста Александра» в 1912 году. Книга сильно напоминала метод и материалы миссис Уортон, и поэтому было неизбежно, возможно, что автора должны были заклеймить ярлыком Уортон. Я сам, как осел, помог его прилепить — хотя и с благоразумными оговорками, которые теперь утешительно созерцать. Недостатком истории были место действия и люди: почему-то возникало ощущение, что автор имеет дело с обоими из вторых рук, что она знала своих персонажей немного менее близко, чем следовало бы. Этот недостаток, осмелюсь предположить, не ускользнул от ее собственного глаза. Во всяком случае, в своем следующем романе она отказалась от Новой Англии в пользу Среднего Запада, и особенно Среднего Запада времен великих иммиграций — региона более близкого и бесконечно лучше понятого. Результатом стала «О, пионеры!» (1913), книга очень высокого достижения и еще более высокого обещания. Затем пришла «Песня жаворонка» (1915) — еще более компетентная, более глубокая и убедительная, лучшая во всех отношениях. А затем, спустя три года, появилась «Моя Антония» и внезапный скачок вперед. Здесь, наконец, начала проявляться абсолютно здравая техника. Это был роман, спланированный с величайшим мастерством и выполненный в поистине восхитительной манере. Здесь, если я не ошибаюсь, было лучшее произведение художественной литературы, когда-либо созданное женщиной в Америке.

Однажды я протестовал мисс Кэтер, что ее романы выходят слишком редко — что читающая публика, постоянно находящаяся под давлением новых работ, имеет слишком много шансов забыть ее. Она была очень удивлена. «Как я могу делать больше?» — спросила она. «Я работаю все время. На написание романа уходит три года». Это высказывание почему-то засело у меня в голове. В нем содержится глубокая критика критики. Оно проливает яркий свет на разницу между такой работой, как «Моя Антония», и такой работой, как... Но у меня достаточно войн.

ВАН ВЕХТЕН

By Philip Moeller

Ментальный жест Карла Ван Вехтена более или менее уникален в американской литературе. Его работа имеет примерно такое же отношение к тому, что можно было бы считать «серьезной классической продукцией» современной литературы, как неотразимые сноски к заполнению слишком уж полновесной истории. В то время как основная часть интеллектуальной страницы современной американской литературы по большей части имеет переходное значение, эссе мистера Ван Вехтена изобилуют восхитительной сущностью того, что является важно преходящим.

Как критик изобразительного искусства и других вещей, его диапазон не столько огромен, сколько необычаен. Как можно сохранять шляпу признательности перед работой писателя, который импровизирует так же ловко о кошках, как и о примадоннах, который в одной книге рассказывает единственную авторитетную историю музыки Испании, в другой создает или разрушает славу какого-нибудь известного исполнителя, а в третьей заходит далеко, чтобы вывести в свет своей похвалы какую-то скрытую фигуру из какого-нибудь отдаленного и восхитительного закоулка жизни и литературы? Если он поднимается на свой чердак, чтобы открыть древние сундуки и писать о старых вещах, он не забывает в то же время смотреть из своего высокого окна на то, что происходит вокруг него. Посреди великолепной суеты Нью-Йорка он слышит более тихую мелодию далеких мест. Он космополитичный критик и в то же время критик космополиса.

Музыка никогда не бывает очень далеко от его страниц. Он признан одним из самых важных музыкальных критиков в Америке, потому что у него была мудрая мудрость вообще не писать о музыке. Он один из немногих музыкально информированных, кто разумно воздержался от любого пустого анализа тональных тайн, один из очень немногих, кто действительно осознает тщетность заполнения беззвучных книг звучащими, но пустыми трактатами о звуке. У него была редкая и скромная грация позволить музыке петь, играть или «симфонизировать» самой по себе. Его главной заботой были интерпретации и интерпретаторы. Взяв то или другое в качестве своей темы, он написал критические вариации, и результатом стало критическое творчество.

Его работа обладает качеством редкого, спонтанного и интригующего разговора. В его письме есть воздух деликатных и светских сплетен, знание и мысль, которые не воспринимают себя ни в каком смысле и ни в какой момент как слишком глубокие, чтобы допустить отступление в сторону веселья. Дело не столько в том, что он знает, сколько в том, как именно и лично он это знает. Его единственное клише — отчаянная ненависть ко всем критическим клише. Основа его мысли — очаровательное разрушение всех принятых стандартов, ткань его мышления — деликатная, но конструктивная анархия. Когда он строит, мы благодарны, когда он разрушает, мы в равной степени благодарны, потому что он всегда оставляет после себя сложный, дьявольски информированный и увлекательный механизм своего уничтожения.

О Г. Л. МЕНКЕНЕ

By George Jean Nathan

В ежемесячном отделе «Répétition Générale», который мы совместно ведем в журнале The Smart Set Magazine, несколько месяцев назад был включен следующий абзац:

«Когда один из нас в ходе своих критических статей позволяет себе вежливые слова о другом, обычная выходка профессоров литературных приложений к газетам — заметить, что этот панегирик является лишь способом взаимной рекламы, что он основан не на более здравой критической почве, чем наша дружба друг с другом и наш коммерческий союз, и что, возможно, ни один, ни другой не верят в него искренне. Это, конечно, идиотизм. Мы друзья и партнеры не потому, что восхищаемся красотой друг друга, или разговорами друг друга, или жилетами или женами друг друга, а потому, что мы уважаем друг друга профессионально, потому что каждый из нас кажется знающим свое дело в мире, и как его делать, и как делать его — может быть — чуть лучше, чем следующий ближайший человек. Это, очевидно, самая здравая из всех основ для дружбы. Не дружба заставляет людей одобрять друг друга; это взаимное одобрение делает их друзьями».

Позвольте мне добавить слово о Менкене в частности. Я уважаю его и являюсь его другом, потому что он один из очень немногих американцев, которых я знаю, кто полностью свободен от дешевизны, подхалимства и лицемерия. В тесном общении с ним более двенадцати лет я еще не поймал его на лжи самому себе или на компромиссе со своими устоявшимися верованиями. Были времена, когда мы ссорились, и времена, смею сказать, когда мы ненавидели друг друга: но когда мы встречались снова, это всегда было на почве одобрения и дружбы, сделанной вдвойне надежной и вдвойне существенной честностью его точки зрения (как бы ошибочно я ее ни считал), здравием его ненависти и его откровенным и всегда сомневающимся в себе поведением при наших различных Аппоматтоксах.

Возможно, ни один человек никогда не был более точно отражен в своих произведениях, чем этот человек. Он никогда, насколько мне известно, не написал ни одной строки, в которую не верил. Он никогда не продал ни одного прилагательного — а были времена, когда перед ним маячили богатые искушения. И в некоторых из этих случаев он мог бы использовать деньги. Бывают времена, когда он ошибается и когда его мнения предвзяты — я полагал, что таких времен немало, — однако если он ошибается, он ошибается честно, и если он предвзят, он не знает этого в своем уме и не чувствует этого в своем сердце. Он лучший боец, которого я когда-либо встречал. И он самый справедливый, самый чистый и самый неумолимый.

Но принимает ли он себя с указательным пальцем у виска, с профессорскими морщинами, как Возвышающую Силу, Тонизирующее Влияние? Ни за что на свете! Ни один критик никогда не хихикал над ним так громко и эффективно, как он хихикает над самим собой. «Что ты думаешь о своей новой книге?» — обычно спрашиваю я его, когда он заканчивает одну. И его ответ обычно таков: «В ней есть кое-что хорошее — и куча чепухи. Какого черта вообще писать такую книгу? Моя следующая...»

Жизнь для него — своего рода Луна-парк, и он получает от нее такое же невинное, идиотское удовольствие. Он предпочел бы выпить стакан хорошего пива, чем писать; он предпочел бы поговорить с хорошенькой девушкой, чем читать; он предпочел бы колотить по клавишам пианино, чем думать; он предпочел бы съесть хорошо приготовленный обед, чем философствовать. Его работа, которая так ясно отражает его духовно, представляет его столь же ясно в беспомощном бунте против своего телесного «я».

Это — снимок Генри Менкена, вечно применяющего шутовской жезл к собственной компетентности, постоянно скептически относящегося к собственным талантам и вечно тщетно пытающегося убежать от удовольствия, которое его темперамент мятежно высмеивает. Я счастлив знать его, ибо знание его сделало мир более веселым местом, а работу — более дивертисментным времяпрепровождением. Я рад быть его партнером, его соавтором, его соредактором, его собутыльником и его другом. Ибо после всех этих многих лет нашей дружбы и профессионального союза есть только одна вещь, которую я могу поставить ему в вину. Десять лет он носит самое чертовское пальто, которое я когда-либо видел.

ЭТЮД

By Sidney L. Nyburg

Много лет назад мне выпала честь знать крепкого, прямолинейного судью, который в собственной юности предстал перед присяжными по обвинению в убийстве. Он не пытался прибегнуть к уклончивой, технической защите, а откровенно признал, что убил человека, и имел для этого самые веские причины. Присяжные согласились с ним и отпустили его на свободу, чтобы он вынес приговор многим другим менее удачливым существам за свою долгую и почетную карьеру на скамье подсудимых. Помню, как часто я задавался вопросом, наблюдая, как он вершит наказания, размышлял ли он когда-нибудь о своем собственном чудесном спасении. Если он и делал это, это никогда не смягчало его суровости. Он был там, чтобы вершить то, что, как он был уверен, было правосудием, и закрытые страницы его собственной личной истории не имели никакого отношения к его оценке степени вины или невиновности преступников, стоявших перед ним.

Каждый, кто, подобно мне, совершил преступление авторства и впоследствии берет на себя смелость судить об искусстве художественной литературы, находится в положении, несколько аналогичном положению моего старого друга, судьи. Правда, мои собственные грехи такого характера были немногочисленны и неясны. Тем не менее, они, должно быть, были отмечены Ангелом-летописцем и подчеркнуты зловещим акцентом, поскольку Ангел-летописец также на протяжении многих поколений заигрывал с делом профессионального книгоиздания.

И мое оправдание должно быть в точности таким же, как у этого самого воинствующего судьи. В конце концов, это неплохое оправдание. Сегодняшний преступник не менее виновен из-за неизгладимого пятна, которое нам удается так аккуратно скрыть под нашей хорошо сидящей перчаткой.

Можно позволить себе небрежно игнорировать дешевые насмешки тех, кто настаивает на очевидном и бессмысленном упреке: «Почему вы не пишете так, как, по вашим словам, вы хотели бы, чтобы писали другие американские прозаики?» с таким же очевидным ответом, что если бы какой-либо автор действительно преуспел в написании книги, о которой мечтал, это означало бы не более чем то, что его мечта была безвкусной, никчемной вещью.

Для меня, по крайней мере, достаточно знать, что я хочу воплотить в своих собственных произведениях, как бы далеко от успеха я ни был в этом стремлении, или как бы верно мое следование собственным убеждениям ни стоило мне интереса публики, в чьем одобрении я нашел бы здоровое, человеческое удовольствие, при условии, конечно, что я мог бы получить его без компромисса.

Я верю, таким образом, что художественная литература — это нечто гораздо большее, чем средство развлечения. Я верю, что во все времена и во всех странах это искусство лучше всего подходит для того, чтобы интерпретировать жизнь людям, которые разделяют эту жизнь. Я думаю, что она может и должна быть сделана откровением человеческих эмоций, импульсов и характера. Для меня кажется, что любая и каждая фаза человеческой жизни, любой и каждый выбор сцены и действующих лиц достойны изучения прозаиком, и его единственная непреложная обязанность — рисовать жизнь такой, какой он ее видит, вместо того чтобы изощрять свои оттенки и контуры, чтобы изобразить то, что он предпочел бы видеть, или изобразить то, что, по его мнению, хотели бы видеть его читатели, или, хуже всего, доказать какой-то любимый тезис. Я считаю фундаментальным, что если кто-то может дать понимающую картину любой фазы жизни, какой бы тривиальной она ни была по сути, он внес что-то в понимание самого важного из всего — Мужчин и Женщин.

Самим своим выбором художественной литературы в качестве способа выражения автор берет на себя определенное чувство формы. Он также признал долг рассказывать какую-то историю, которая не окажется невыносимо скучной для чувствительного и внимательного читателя. Если у него вообще нет истории, он эссеист в плохо сидящем маскарадном костюме. Если он не может или не хочет пытаться заинтересовать какую-то часть публики, он мог бы так же хорошо вести дневник и запирать его на ключ; но писатель слишком дешево ценит себя и свое искусство, если не предъявляет никаких требований к своему читателю. Публика прозаика не имеет права на пережеванную диету или на меню, искусно составленное так, чтобы давать ей только то, что ей случайно нравится.

Если у автора нет чего-то, что действительно жаждет выражения, нет оправдания его вторжению в мир, уже хорошо обеспеченный печатной продукцией, и если он чувствует этот импульс к выражению, он не может удовлетворить его, если выражает концепцию своих критиков, своих издателей или той нечленораздельной абстракции, называемой публикой. Если, высказывая свою собственную мысль, публика не купит его товары, значит, она должна обойтись без них, а он должен зарабатывать на хлеб другим способом. Но если эта публика вообще решает иметь с ним дело, она должна делать это на его условиях и ценой некоторых небольших усилий с ее собственной стороны. Если читатель не потратит такой энергии, чтобы получить новую идею или новую точку зрения относительно этих идей, то вещь, которую он пытается усвоить так легко, в конце концов, не принесет ему никакой пользы. Автор не слуга своей публики. Он человек, которому есть что сказать. Если прохожие решат послушать — хорошо. Если они предпочтут игнорировать его, он не может поэтому искать какой-то более заманчивый звон слов, чтобы поймать их прихоть. Если он опускается до таких уловок, он просто брат шарлатана. Он должен рисовать правду такой, какой он ее видит, даже если понимает, что другие и лучшие люди не могут принять его картины как правду. Не его функция воспроизводить чужие образы, будь они лучше или хуже его собственных. Он должен быть строг, чтобы отказать себе в роскоши проповедования. Если его работа такова, какой она должна быть, читатель может быть стимулирован к тому, чтобы сформировать свои собственные выводы, но гедонист, который берется указывать мораль, обычно заканчивает самым аморальным образом, искажая характер.

И последнее — ибо здесь лежит жизненная разница между работой простого честного ремесленника и истинного художника, — я хотел бы надеяться, что на своих страницах я мог бы время от времени улавливать какой-то проблеск красоты — красоты формы, или мысли, или понимающего прозрения. Ибо без этого художественная литература — это вещь усилия, мертвая и механическая, как бы хорошо она ни была задумана. Но красота — это дар капризных богов, и никто, размышляя или упражняясь в утомительном труде, не может быть уверен, что причислит ее к своим сокровищам.

ПЕСНЯ НЯНЕК Современная греческая народная песня

Translated from the French Version of Antonin Proust

By Eunice Tietjens

Спи, дитя мое! Ибо если ты уснешь, у тебя будут три города, три деревни и три монастыря. В городах ты будешь командовать, в деревнях ты будешь гулять на досуге, в монастырях ты будешь молиться.

Спи, дитя мое! Ибо если ты не хочешь командовать, ни гулять на досуге, ни молиться, сон унесет тебя на виноградники Султана. Султан даст тебе виноград, Луны Гарема дадут тебе розы, а одалиски сделают тебе кунжутные лепешки.

Спи, дитя мое, спи!

ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ИПРЕ [3]

By H. M. Tomlinson

Что касается самого города, вы, вероятно, знаете о нем все и хотели бы, чтобы никогда о нем не слышали. Что касается меня, я был в нем так часто, что у меня во рту не пересыхало в дождливые дни, когда я шел вверх по той Зловещей улице от Угла Самоубийц к тому, что когда-то было Суконными рядами. И вот я там, в летний день, в тишине, подобной глухоте, среди руин, которые могли бы быть в Центральной Азии, и я, последний человек на земле, созерцающий их. Где-то что-то стучало, но это было не в Ипре, и во Фландрии никогда не обращают внимания на то, что не стучит рядом с вами. Поэтому я сел на разрушенный постамент забытого здания, закурил и задумался, почему я в городе Ипр, почему идет война и почему я дурак.

Был прекрасный день, и, глядя на небо над тем, что раньше было школой, посвященной кроткому Иисусу, которая находится как раз рядом с местом, где одна из семнадцатидюймовых пушек пробила сорокафутовую дыру, я увидел, как в синеве внезапно появилось маленькое круглое облако, а затем другое, а потом много в куче, те мягкие маленькие облачка, на которых ренессансные херувимы покоят свои пухлые ручки и с толстыми лицами на одной стороне созерцают смертных с кладбищенских памятников. Затем из синевы донеслись глухие удары, и прямо над головой я различил два немецких самолета. Гильза снаряда ударилась о мостовую рядом со мной и оставила белый шрам на стене. Какие-то невидимые вещи свистели вокруг. Собственные шрапнели часто бывают бестактны. Там был подвал, и я забрался в него, и пока захватчики были над головой, я курил и разглядывал содержимое подвала — обломки велосипеда, детскую сорочку, один старый ботинок, банку из-под варенья и дохлую кошку. Из-за неудовлетворительного запаха многих вещей я вскоре выбрался наружу и снова сел на постамент.

Фигура в хаки направилась прямо ко мне через площадь, ее сапоги звучали как преднамеренное приближение Судьбы в одиночестве. Она остановилась, отдала честь и сказала: «Я бы не оставался здесь, сэр. Они пристреливаются, и обычно начинают примерно сейчас. Обязательно что-нибудь сюда уронят».

В этот момент над нами пронесся скорбный крик, за которым последовал грохот на Зловещей улице. Мой путь домой! Часть кладки Суконных рядов упала в знак сочувствия.

«Лучше пойдемте со мной, пока не утихнет, сэр. У меня рядом блиндаж».

Мы резко свернули, и не раньше, чем пришло время двигаться, в неизвестную мне часть города. Позади нас были какие-то тревожные звуки, хуже, без сомнения, из-за эха; но не солидно спешить, когда выглядишь как офицер. Вы должны набить трубку. Я сделал это и остановился, чтобы прикурить. Однажды я приостановился, затягиваясь, сдержанный разверзанием земли в первом повороте направо и втором налево, или около того.

«Это крупный, сэр», — сказал мой солдат, который затем вынул полсигареты из-за уха и прикурил от моей спички: затем мы возобновили нашу маленькую прогулку. Мимо старого автобуса, чьи окна были заколочены досками, чей цвет был нейтральным цветом Военного министерства, но который, ради памяти, все еще носил на лбу надпись «Ливерпуль-стрит», мой солдат слегка ускорился, а затем был поглощен. Я остался один. Оглядываясь в поисках возможных проходов, я услышал его голос под дорогой, а затем увидел темный рот, низко в разрушенной стене, и вполз внутрь. Находя путь, касаясь темноты лбом и голенями, я нашел более низкий запах могил, выдолбленных свечой и бутылкой. И там был мой солдат, который предоставил мне пустой ящик, а себе другой, и у нас была свеча на двоих. На столе была банка сгущенного молока, страдающая от шока, и какие-то документы под носом снаряда. Картины полуобнаженных дам начали тускнеть на стенах сквозь мрак. Время от времени подвал дрожал.

«Откуда этот старый автобус?» — спросил я.

«Ах! Бедная старая сука, сэр», — грустно сказал солдат.

«Да, конечно, но что с ней не так?»

«Она кончена, сэр. Но она сделала свое дело, она сделала», — сказал мой солдат, меняя положение ног. «Ах! Мало она думала, когда я возил ее через Ладгейт-Серкус, какой ад мне придется ей устроить однажды. Она хорошая старая вещь. Она сделала свое дело. Она больше не увидит Ливерпуль-стрит. Если бы военные медали не были такими дешевыми, она должна была бы получить одну, должна была бы».

Подвал охватил шокирующий приступ паралича, и свет свечи дрогнул и сплющился.

«Чертовы свиньи сегодня чертовски дикие. Что-то их расстроило. Как долго продлится эта чертова война, сэр?» — спросил солдат, слегка жалобно.

«Я знаю, — сказал я. — Это мерзко. Но как насчет твоего старого автобуса?»

«Ах! Что насчет нее. Ей пришлось несладко. Она видела достаточно войны, чтобы заставить генерала захотеть пойти домой и лущить горох всю оставшуюся жизнь. То, что она знает об этом, заставило бы всех тех умных парней в Лондоне, которые считают, что знают об этом все, позеленеть, если бы они услышали, как хлопает дверь. Выучила все это за один веселый старый день тоже. Выучила внезапно, как обычно учишь вещи, которые не забываешь потом».

«И я думаю, мне нечего было узнавать, тоже, не после Антверпена. Это только показывает — не говорите мне, сэр, война учит вас многому. Она только показывает дуракам то, чего они не знают, но могли бы догадаться, если бы не были дураками».

«Вы знаете Поперинге. Ну, моя поездка была между ним и Ипром, обычно. Камней на дороге было достаточно, чтобы заставить ее терять гайки и болты пинтами. Но это была тихая поездка, в общем и целом, и после чашки чая в Ипре я обычно катился домой в гараж. Война? Это было легче, чем маршрут Патни. Ипр был полон гражданских. Магазины все открыты. Эстамине и милые молодые вещи. Мне тогда война нравилась больше, чем школьнику нравятся субботние вечера. Это была не работа и не игра. И не было правила, которое нельзя было бы нарушить, если у вас было достаточно ума, чтобы быстро встать по стойке смирно и быстро ответить. Да, сэр».

«Я так мало знал о войне тогда, что жалею, что никогда не пытался быть военным экспертом. Но мое образование было запущено. Я могу писать только открытки. Это жалость. Ну, однажды это было не так. Совсем не так. Это обрушилось на Ипр, и это было совсем не так. Это было чертовски по-другому. Я не был напуган, но мое нутро было».

«Первым делом пошли отравленные солдаты. Их лица были зелеными и синими, а их форма странного цвета. Я не знал, что с ними, и это нагнало страху, потому что я не хотел выглядеть так. Какого черта случилось? Мы слышали прекрасный шум в Салиенте. Гражданские были напуганы, но они держались за свои дома. Там тогда ничего не происходило, и пока ничего не происходит, трудно поверить, что это произойдет. Увидев, как зуав ползет мимо с высунутым языком, и его глазами, как у задушенной собаки, и его лицом цвета пятнистого огурца, я сказал до свидания милой даме, у которой был. Пришло время разобраться с этим».

«И факт в том, что у меня не было много времени думать об этом; с вывозом людей и доставкой подкреплений. Рейс за рейсом».

«Но у меня никогда больше не будет такой ночи, пока все, что я когда-либо делал, не будет выкрикнуто громко, и я не получу большой палец вниз в последний день. Поверьте мне, это был ужас. Я вел старый автобус, но это было сделано правильно случайно. Это был, безусловно, риск. Я бы не подумал, что провинциальный город, даже на войне, может выглядеть так, как Ипр той ночью».

«Темнело на моем последнем рейсе, и мы врезались во весь мир, выбирающийся — и выбирающийся быстро. А пушки и подкрепления шли за мной. Другой дороги нет, как вы знаете. Я забыл сказать вам, что наступающая ночь не имела большого значения, потому что место было в огне, и небо разрывалось от шрапнели, и фугасные снаряды падали в горящие дома, и распространяли красную штуку, как фейерверк. Это было как въезд в вулкан. Пушка передо мной переехала ребенка, но только его мать и я видели это, и дом в огне перед пушкой получил снаряд внутрь, и упал на толпу, которая была смешана с армейским движением».

«Когда я добрался до бокового поворота, я поехал вверх и выскочил, чтобы посмотреть, как поживает моя маленькая леди. Снаряд попал в ее эстамине. Занавески летали маленькими пламенами через место, где раньше были окна. Внутри прилавок был вверх дном, и она лежала среди стекла и бутылок на полу. Я ничего не мог для нее сделать. А дальше по улице мой штаб был грудой кирпичей, и дома по обе стороны от него в огне. Нет смысла искать там еще приказы».

«Оставшись один, я начал замечать. Пока вы на работе, вы просто делаете ее, и не видите ничего другого, кроме как краем глаза. Я никогда не слышал такого шума, снаряды взрывались, дома падали, и место было битком набито дымом, и люди, которых вы не могли видеть, кричали, и женщины и дети, где бы они ни были, заставляли вас холодеть, слушая их».

«Это было как конец света. Время мне сваливать. Я сдал назад на старом автобусе и развернул его, и начал движение. Снаряды вспыхивали спереди, сзади и над головой, и, думаю, в следующий раз вы обязательно попадете под этот душ. Затем я нашел своего транспортного офицера, его лицо появлялось и исчезало в красном свете. Он курил сигарету, и он сказал мне мою работу. Он дал мне мой груз. Я просто должен был вывезти их и выгрузить.

«Куда мне их везти, сэр?» «Увези их отсюда, увези их куда угодно, увези их куда черт возьми хочешь, Джонс, увези их к черту, но увези их прочь», — говорит он».

«Так что я загрузился. Раненые Томми, отравленные арабы, некоторые женщины и дети, и несколько сумасшедших, настоящие косоглазые психи, из приюта. Снаряды гнали нас прочь. Один ударил нас на два задних колеса, но мы упали обратно на четыре на полной скорости. Несколько раз я наезжал на мягкие вещи на дороге, и чувствовал себя довольно плохо. Мы выбрались из города со шрапнелью немного впереди всю дорогу. Затем старый автобус немного заупрямился. Каждый раз, когда снаряд взрывался рядом с нами, сумасшедшие кричали, смеялись и хлопали в ладоши, и наступали на раненых. Но я заставил ее ехать снова. Я довез ее до Поперинге. Два солдата умерли по дороге, и сумасшедший выпал где-то, и ребенок родился в автобусе; и я без чертова кондуктора или акушерки».

«Я встретил нашего капеллана, и он говорит: „Джонс, тебе нужно выпить. Пойдем со мной, выпьем шотландского сиропа“. Это был хороший напиток. Я выпил большую часть полбутылки без воды, и мне это не повредило. На следующее утро я обнаружил, что провел ночь в ботинках на кровати пастора, а он спал на полу».

О ПРЕИМУЩЕСТВАХ РОЖДЕНИЯ СЕМНАДЦАТОГО ИЮНЯ

[To Alfred A. Knopf, Jr.]

By Carl Van Vechten

Недостатки рождения в какой бы то ни было день достаточно очевидны, и каждый смертный должен время от времени испытывать зависть к тем элементалям, что существуют в жутком четвертом измерении вне пределов Времени и Пространства. Но есть определенные дни, в которые родиться кажется особенно неприятным и обескураживающим: например, день рождения Христа, чьи «соседи» по дате вынуждены мириться с участью либо получать рождественские подарки в день рождения, либо подарки ко дню рождения на Рождество; или двадцать девятое февраля, которое некоторыми вообще не считается днем. Любой холодный зимний день достаточно безрадостен в стране, где нельзя легко достать ромовый пунш, глинтвейн или коктейль «Том и Джерри»; любой жаркий летний день едва ли подходит для празднования в стране, запрещающей продажу «Амер Пикон», тернового джина и белого абсента. Никто на самом деле не хочет родиться весной, которая является периодом надежд, или осенью, которая есть сезон смерти и депрессии. Я мог бы, право, найти множество причин, чтобы не родиться в триста шестьдесят четыре дня. К счастью, есть один день в году, который во всех отношениях достоин того, чтобы быть днем рождения.

Я говорю «во всех отношениях», а потом вспоминаю, что в этот день родился Джон Уэсли... но это, в конце концов, было, вероятно, случайностью. Я не задерживаюсь и на имени Шарля Гуно, но рождение Игоря Стравинского 17 июня было предопределено. Были и те, кто выбрал эту дату как подходящую для смерти: Джозеф Аддисон 17 июня 1719 года и Генриетта Зонтаг (в Мексике) 17 июня 1854 года. Битва при Банкер-Хилле произошла 17 июня 1775 года, а битва при Ватерлоо — 18 июня (не 1775 года!), так что знаменитый бал, состоявшийся накануне и столь ярко описанный в «Ярмарке тщеславия», пришелся на семнадцатое. И Авраам Линкольн был выдвинут кандидатом в этот день в 1860 году.

Святые этого дня носят завораживающие, пусть и несколько непривычные имена: Никандр и Маркиан, святой Приор, святой Авит, святой Ботольф, святой Молингус или Дайрчилла. Мне нравится думать, что какой-нибудь ребенок носит одно из этих имен или что несколько детей носят их все по отдельности.

Звезды благосклонны. Близнецы, знак Воздушного триплицитета, находятся у власти. Управляющая планета — Меркурий. Астральные цвета — красный, белый и синий, что позволяет ребенку выбрать один из нескольких патриотизмов или мягко посвящает его в полиглоты. Каббалистические камни этого дня — синие: берилл, аквамарин, лазурит, халцедон и сапфир.

Близнецы наделяют тех, кто родился под их знаком, гением нерешительности. Они символически указывают на двойственный темперамент, вечную борьбу между Психеей и Эросом, которая в наши дни представляет такой интерес для фрейдистских профессоров, что эти ученые мужи, как говорят, молятся долгими часами каждую ночь, чтобы между 20 мая и 21 июня рождалось больше детей. В детях-Близнецах одна черта характера противоречит другой. Эти ребята хотят путешествовать и хотят оставаться дома. Они нервны и флегматичны, счастливы и несчастны, серьезны и легкомысленны, довольны и недовольны, ласковы и холодны, щедры и эгоистичны. Они любят цвета, духи и изысканную еду. Они наслаждаются искусствами и науками, но как художники они достигнут своих лучших результатов благодаря вдохновению, а не учебе или подготовке. Они, с радостью замечу, нетерпеливы и неправдивы.

“On court, hélas! après la vérité;

Ah! croyez moi, l’erreur a son mérite.”

Как видите, это день, в который рождаются обаятельные люди, делающие то, что им заблагорассудится, а затем лгущие об этом, чтобы избавить своих доверчивых близких от ненужного беспокойства. Рыбе, Водолею, Льву или Деве не дано таких зодиакальных привилегий. Его путь ясен перед ним, и он должен следовать ему. Но Близнецы! Каждый из них — это двое! От него (или от них) ничего нельзя ожидать, и в то же время — всего! Он может приятно идти по жизни, напевая вместе с Уолтом Уитменом:

“Do I contradict myself?

Very well, then, I contradict myself.”

Цветут розы, и клубничный пирог в самом разгаре. Эта дата отстоит на шесть месяцев от Рождества в обе стороны, так что можно ожидать изобилия подарков. Погода 17 июня обычно восхитительна в любом месте, и этот день можно подобающим образом отпраздновать в разных климатических условиях. Однако мудрый двадцатиоднолетний юноша, который претендует на этот превосходный день рождения, на мой взгляд, отпраздновал бы его в Лондоне. Когда я говорю «Лондон», я имею в виду реку: Виндзор, Хэмптон-Корт или Ричмонд вполне подойдут. Он возьмет с собой милую девушку, опрятную флэппер в платье с узором «Либерти», американских ботинках, французской шляпке и с японским зонтиком от солнца. Позже он может жениться на ней, если захочет, но лучше отложить церемонию на время после празднования.

Они вдвоем будут сидеть на балконе какого-нибудь старого трактира с романтическим названием вроде «Звезда и Подвязка» и наблюдать за веселой сценой на Темзе поверх ящиков с цветами, переполненных анютиными глазками, фуксиями, резедой, гелиотропом, пиретрумом, маргаритками, петуниями, геранью, портулаком, флоксом, вербеной, иберисом и другими цветами викторианской эпохи. Девушка будет надушена духами Coty’s Vertige, а двадцатиоднолетний юноша будет одет в белый серж. Его галстук будет цвета китайской сини, а в его складках будет поблескивать сапфир. Они будут курить сигареты Demetrino и пить шотландский виски с содовой, как будто ничего не случилось. Вскоре голод станет эмоцией, и я бы предложил английскую баранью отбивную с почкой, картофель фри и крупный английский зеленый горошек. Будет немного разговоров, но не слишком много.

После обеда наш герой наймет лодку и, усадив юную леди на нос так, чтобы ее зонтик был под правильным углом, повезет ее вверх или вниз по реке, искусно маневрируя своим судном среди хитросплетений лодок соперников, на каждой из которых сидят соперничающие юные леди с такими же бесподобными зонтиками. Затем юноша, если он все еще мудр и ему двадцать один год, и если его обстоятельства, знакомства и советское правительство позволяют, отвезет юную леди на автомобиле в загородный дом, где они будут пить чай на покатой лужайке под раскидистыми деревьями, отбрасывающими удлиняющиеся тени. Так они могут праздновать, если подобные мирные торжества в спокойной аристократической манере возможны в 1939 году, и они оба будут очень счастливы, когда ночь, теплая, обволакивающая английская ночь, окутает лужайку тьмой. А насчет ночи я не дам им никаких советов.

June 17, 1920

New York

ХОЗЯИН ПЯТИ ИВ, АВТОБИОГРАФИЯ

Translated by Arthur Waley

Неизвестно, откуда он пришел и как его звали на самом деле. Но поскольку у его дома росли пять ив, его называли Хозяином Пяти Ив. Он был тихой душой, довольствовавшимся тем, что проходит через жизнь без комментариев и амбиций.

Хотя он любил читать, он никогда не искал скрытых смыслов; но когда они открывались ему, его радость была такой, что он забывал об обеде.

Он любил вино, но редко мог себе его позволить. Его друзья знали об этом и посылали за ним всякий раз, когда открывали бочонок. В таких случаях он продолжал пить, пока не чувствовал, что хмелеет; затем он уходил. Ибо он никогда не оставался нигде дольше, чем хотел, и не уходил раньше, чем выбирал сам.

Стены его полуразрушенного дома не защищали его ни от ветра, ни от дождя; его короткая куртка была в лохмотьях и завязана узлами; его миска часто была пуста, а блюдо — голо.

И все же его книги — написанные лишь для того, чтобы порадовать себя и дать миру несколько своих идей — приносили ему достаточно счастья.

Так, не заботясь о неудаче и презирая успех, Хозяин жил и умер.

By T’ao Ch’ien,

Called the Master of the Five Willows.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ КРАТКИЙ СПРАВОЧНИК ПИСАТЕЛЕЙ, ОСОБЕННО АССОЦИИРУЕМЫХ С ИЗДАНИЯМИ «БОРЗОЙ»

КРАТКИЙ СПРАВОЧНИК

ЭЙКЕН, Конрад: автор «Скептицизмов»; род. 1889, Саванна, шт. Джорджия. Образование: Гарвард (1912). Много путешествовал, в разное время жил в Лондоне, Риме и Уиндермире.

АЛАРКОН, Педро А. де: автор «Треугольной шляпы»; род. 10 марта 1833 г. в Гуадиксе, пров. Гранада, Испания; женат на донье Паулине Контрера де Рейес, 1866. Образование: семинария в Гуадиксе. Сделал разнообразную карьеру писателя, солдата и политика. Умер в Мадриде 19 июля 1891 г.

АНТОНЕЛЛИ, Этьен: автор «Большевистской России»; род. во Франции, 1879. Когда началась война, был профессором политической экономии в Университете Пуатье. Ранен и награжден Военным крестом в мае 1915 г. После выздоровления отправлен в Россию в качестве военного атташе при французском посольстве.

БАРОХА, Пио: автор «Юности и эголатрии»; род. в Сан-Себастьяне 28 дек. 1872 г. Образование: школы Сан-Себастьяна; Институт Памплоны; изучал медицину в Валенсии; получил степень доктора медицины в Мадридском университете в 1893 г. Два года практиковал медицину в Сестоне. Уехал в Мадрид, где шесть лет держал пекарню. С тех пор регулярно пишет и публикуется.

БИРБОМ, Макс: автор «Семи мужчин»; род. в Лондоне 24 авг. 1872 г.; женат на Флоренс Кан из Мемфиса, Теннесси. Образование: Чартерхаус; Мертон-колледж, Оксфорд. Член Академического комитета. С 1901 г. состоялось шесть выставок его рисунков. Живет в Италии.

БОДЕНХЕЙМ, Максвелл: автор «Советов»; род. в Натчезе, шт. Миссисипи, 1892. Образование: школы Мемфиса, Теннесси. Три года прослужил в регулярной армии США, некоторое время изучал право и искусство в Чикаго. Шесть лет писал стихи, прежде чем их начали принимать журналы.

БОРДЕН, Мэри: автор «Романтической женщины»; род. в Чикаго, шт. Иллинойс; замужем 1-м браком за капитаном Тернером из британской армии; 2-м браком за генералом Эдвардом Льюисом Спирсом из британской армии, март 1918 г. Во время войны на собственные средства оснастила первый мобильный полевой госпиталь французской армии, за что была награждена орденом Почетного легиона. Проживает в Париже.

БРАГДОН, Клод Файетт: автор «Архитектуры и демократии»; род. в Оберлине, шт. Огайо, 1 авг. 1866 г. Образование: средняя школа Осуиго; ученик архитектора в бюро Брюса Прайса (Нью-Йорк) и Грина и Уикса (Буффало). Член Архитектурной лиги Нью-Йорка. Живет в Рочестере, шт. Нью-Йорк.

БРИДЖЕС, Роберт: автор «Октября»; поэт-лауреат с 1913 г.; род. 23 окт. 1844 г.; женат 3 сент. 1884 г. на Монике, ст. дочери Альфреда Уотерхауса, R. A.; один сын, две дочери. Образование: Итон; Корпус-Кристи-колледж, Оксфорд (почетный член). После окончания Оксфорда путешествовал; затем изучал медицину в больнице Св. Варфоломея в Лондоне; вышел в отставку в 1882 г.

БИННЕР, Уиттер: автор «Песни Пана»; род. в Бруклине, шт. Нью-Йорк, 1881. Образование: Гарвард (1902). В разное время помощник редактора журнала «McClure’s Magazine» и литературный консультант издательства «McClure, Phillips and Co.»

КЭТЕР, Уилла Сайберт: автор «Юности и яркой Медузы»; род. в Уинчестере, шт. Виргиния, 7 дек. 1875 г. Образование: Университет Небраски, окончила в 1895 г. Сотрудник «Pittsburgh Daily Leader» (1897–1901), помощник редактора «McClure’s Magazine» (1906–1912).

ЧЕНИ, Шелдон: автор «Художественного театра»; род. в Беркли, Калифорния, 29 июня 1886 г.; женат на Мод Морис Тернер из Беркли, 1910. Трое детей. Образование: Калифорнийский университет, бакалавр искусств, 1908. В бизнесе 1908–1911, преподавание и писательство 1911–1916, редакционная и критическая работа 1916–1920. Редактор журнала «Theatre Arts Magazine».

ДЕЙВИС, Уильям Генри: автор «Автобиографии супербродяги»; род. 20 апреля 1870 г., Ньюпорт, Монмутшир; родители — валлийцы. Образование: приобрел знания среди бродяг в Америке, на судах для перевозки скота и в ночлежках в Англии. Учился ремеслу изготовления рам для картин; покинул Англию по окончании обучения и шесть лет бродяжничал в Америке; вернулся в Англию и жил в ночлежках в Лондоне, совершая поездки в качестве разносчика кружев, булавок и иголок; иногда разнообразил эту жизнь пением гимнов на улице; после восьми лет такой жизни опубликовал книгу стихов; стал поэтом в 34 года.

ДОУСОН СКОТТ, К. А.: автор «Перекати-поля»; род. в Долвиче близ Лондона. Образование: Англо-немецкий колледж в Камбервелле; замужем за майором Г. Ф. Н. Скоттом. Трое детей. Основала корпус для подготовки женщин к замещению мужчин во время войны. Позже основала клуб «Tomorrow Club», в котором сейчас является секретарем по лекционной работе.

ДЭЙ, Кларенс-младший: автор «Этого обезьяньего мира»; род. в Нью-Йорке, 1874. Образование: школа Св. Павла (Нью-Гэмпшир) и Йель. Жил на различных курортах и ранчо на Западе, был членом Нью-Йоркской фондовой биржи и служил рядовым в ВМС США. Не женат. Живет в Нью-Йорке.

ДЕ ЛА МАР, Уолтер: автор «Трех Мулла-Мулгаров»; род. 1873, живет в Англии.

ДЕЛЛ, Флойд: автор «Лунатика»; род. в Барри, шт. Иллинойс, 1887. Образование: бросил школу в 16 лет, чтобы работать на фабрике; четырехлетний курс журналистики в городе на Среднем Западе. Несколько лет был литературным редактором «Chicago Evening Post», позже литературным редактором «The Masses», а сейчас ведет ежемесячный литературный отдел в «The Liberator», где является помощником редактора.

ИСТОН, Дороти: автор «Золотой птицы»; род. в Лондоне, 1889. Образование: Англия, Франция и Германия. Автор статей для «Manchester Guardian», «The Nation» (Лондон) и др.

ЭЛИОТ, Томас Стернз: автор «Стихотворений»; род. в Сент-Луисе, шт. Миссури, 1888. Образование: Гарвард (бакалавр 1909; магистр 1910); впоследствии учился в Сорбонне, Гарвардской высшей школе и Мертон-колледже, Оксфорд. Преподаватель в школе Хайгейт, Лондон, и лектор в рамках систем дополнительного образования Оксфордского и Лондонского университетов. 1917–1919, помощник редактора «Egoist».

ЭВАРТС, Хэл Г.: автор «Тяги»; род. в Топике, Канзас, 1887. Бросил школу, чтобы провести зиму на охоте. Женат. Один сын. Занимался землемерными работами на Индейской территории; три лета провел в Колорадо, занимаясь ландшафтным дизайном; в промежутках между зимами работал в облигационных фирмах и трастовой компании; два года в сфере недвижимости; четыре года в розничной торговле обувью, затем вернулся на холмы Вайоминга; три года занимался разведением пушных зверей.

ФЛЕТЧЕР, Дж. С.: автор «Убийства в Мидл-Темпл»; род. в Галифаксе, 1863; женат в 1884 г. на Энни, дочери покойного Джеймса Харрисона; двое сыновей. Образование: школа Силкоутс и частное обучение. Специальный корреспондент «Leeds Mercury» по нескольким поводам; помощник ведущего автора той же газеты (1893–1898); специальный корреспондент «Yorkshire Post» на коронационных торжествах 1902 г.

ФОЛЛЕТТ, Уилсон: автор «Современного романа»; род. в Норт-Аттлборо, Массачусетс, 21 марта 1887 г. Образование: бакалавр Гарварда, 1909; женат на Хелен Томас, 10 июня 1913 г. Преподавал английский язык в Сельскохозяйственном и механическом колледже Техаса, Дартмутском колледже, Брауновском университете и Рэдклифф-колледже.

ФОРСТЕР, Эдвард Морган: автор «Там, где боятся ангелы»; род. 1879. Образование: Тонбридж (приходящий ученик); Королевский колледж, Кембридж. Клубы: «Savile», Оксфордский и Кембриджский музыкальный.

ФРАНКО, Гилберт: автор «Питера Джеймсона»; род. 21 апреля 1884 г.; образование: Итон. Поступил в бизнес отца в 1904 г.; начал писать в 1910 г.; покинул Англию и совершил кругосветное путешествие (1912–1914); первое назначение в 9-й полк Восточного Суррея, октябрь 1914 г.; переведен в Королевскую полевую артиллерию в марте 1915 г.; назначен адъютантом своей бригады и в этом качестве отправился за границу; сражался при Лоосе, Ипре, на Сомме; произведен в штаб-капитаны для особых поручений в Италии, октябрь 1916 г.; уволен со службы по состоянию здоровья с присвоением звания капитана в феврале 1918 г.

ДЖИБРАН, Халиль: автор «Предтечи»; род. 1883, гора Ливан, Сирия. Образование: колледж Бейрута, Аль-Хикмат. Изучал искусство в Париже. Выставки картин в Парижском салоне, Нью-Йорке, Бостоне. За последние десять лет опубликовал десять томов прозы и поэзии на арабском языке; некоторые из них переведены на испанский, французский, немецкий, английский языки. Сейчас живет в Нью-Йорке.

ГРАНТ УОТСОН, Э. Л.: автор «Избавления»; род. в Стейнсе, Северный Лондон, 1885; женат на Катарин Хэнней, 1919. Образование: школа Бедейлс, Тринити-колледж, Кембридж. Диплом 1-го класса по естественным наукам, 1906. Этнологическая экспедиция в Северо-Западную Австралию (1910–1912).

ГЕРБЕРТ, А. П.: автор «Тайной битвы»; образование: Уинчестер и Нью-колледж, Оксфорд. Зачислен в Королевский добровольческий военно-морской резерв рядовым матросом в августе 1914 г. Получил офицерское звание в марте 1915 г. и отправился с батальоном Хоука Королевской военно-морской дивизии в Галлиполи. Отправлен домой по болезни в августе того же года. Служил во Франции. Ранен и отправлен домой. В 1918 г. служил в военно-морском штабе Адмиралтейства.

ХЕРГЕСХАЙМЕР, Джозеф: автор «Сан-Кристобаль-де-ла-Гавана»; род. в Филадельфии, шт. Пенсильвания, 15 февраля 1880 г.; образование: недолго учился в квакерской школе в Филадельфии и в Пенсильванской академии изящных искусств; женат на Дороти Хемфилл из Уэст-Честера, шт. Пенсильвания, 1907.

ХАЙЭМ, Чарльз Фредерик: автор «Взгляда вперед»; член парламента; род. 1876; образование: Сент-Олбанс. Помощник организатора (вместе с г-ном Кеннеди Джонсом, членом парламента) кампании по военному займу Победы 1917 г.; почетный гражданин Лондона; член Гильдии золото- и серебряно-проволочных мастеров. Клубы: «Carlton», «1900», «National Sporting», «Royal Automobile», «Aldwych» и др.

ХУКЕР, Форрестин К.: автор «Длинной тусклой тропы»; род. в Филадельфии. Выросла в 10-м кавалерийском полку США во время пограничной службы против индейцев; замужем за Э. Р. Хукером. Сотрудник «Los Angeles Examiner». Секретарь Лос-Анджелесского гуманного общества защиты детей. Следователь в аппарате окружного прокурора. Секретарь Лос-Анджелесского отделения Лиги американских женщин-писательниц.

ХОУ, Эдгар Уотсон: автор «Антологии другого города»; род. в Трити, Индиана, 3 мая 1854 г.; образование: обычные школы в Миссури. Начал работать в типографии в 12 лет; женат на Кларе Л. Фрэнк из Фолс-Сити, Небраска, 1875. Опубликовал «Golden Globe» в Голдене, Колорадо, в 19 лет; редактор и владелец «Atchison Daily Globe» (1877–1911); редактор и издатель «E. W. Howe’s Monthly» с января 1911 г.

КРОПОТКИН, П.: автор «Идеалов и реальности в русской литературе»; род. 9 дек. 1842 г. Образование: Пажеский корпус, Петроград (1857–1862), Петроградский университет (1869–1873). Золотая медаль Русского географического общества за путешествие через Маньчжурию (1864). Исследовал ледниковые отложения в Финляндии и Швеции (1871). Арестован за агитацию среди рабочих в 1874 г.; заключен в Петропавловскую крепость; бежал в 1876 г. Основал газету «Le Révolté» в Женеве; выслан из Швейцарии в 1881 г.; приговорен в Лионе к 5 годам тюремного заключения в 1883 г.; освобожден в 1886 г. Жил в Англии до Русской революции 1917 г.

МАККЛЮР, Джон: автор «Арий и баллад»; род. в Ардморе, Оклахома, 19 дек. 1893 г. Образование: Университет Оклахомы; в Париже (1913–1914). Член национальной студенческой братской организации бродяг «Quo Vadis»; прошел пешком около двух тысяч миль на Юго-Западе. Владеет букинистическим магазином «The Olde Bookshop» в Новом Орлеане.

МАККЕЙ, Перси: автор «Рипа Ван Винкля»; род. в Нью-Йорке, 16 марта 1875 г. Образование: бакалавр Гарварда, почетный магистр Дартмута, Лейпцигский университет; женат на Мэрион Х. Морс из Кембриджа, 1898. Путешествовал по Европе (1898–1900), преподавал в частной школе в Нью-Йорке (1900–1904), читал лекции о театре в Гарварде, Йеле, Колумбийском университете (1904–1919).

МОЭМ, Уильям Сомерсет: автор «Земли благословенной девы»; род. 1874; женат на Сири Барнардо; одна дочь. Образование: Королевская школа в Кентербери, Гейдельбергский университет, больница Св. Фомы.

МЕНКЕН, Генри Луис: автор «Предубеждений»; род. в Балтиморе, Мэриленд, 12 сент. 1880 г. Образование: Балтиморский политехнический институт, окончил в 1896 г. Не женат. Репортер (1899), городской редактор (1903–1905) «Baltimore Morning Herald»; редактор «Evening Herald» (1905); в штате «Baltimore Sun» (1906–1917); литературный критик «Smart Set» (1908) и редактор (совместно с Джорджем Джином Нейтаном) с 1914 г. Военный корреспондент в Германии и России в 1917 г.

МИЛН, Алан Александр: автор «Первых пьес»; род. 18 янв. 1882 г.; помощник редактора «Punch» (1906–1914); Королевский полк Уорикшира (февраль 1915–1919); женат на Дороти, дочери Мартина де Селинкура. Образование: Вестминстер; Тринити-колледж, Кембридж. Редактировал «The Granta» (1902); начал журналистскую деятельность в Лондоне в 1903 г.

НЕЙТАН, Джордж Джин: автор «Всех комедиантов»; род. в Форт-Уэйне, Индиана, 15 февраля 1882 г.; образование: Корнеллский университет, окончил в 1904 г. Не женат. Редакционный штат «N. Y. Herald» (1904–1906); драматический критик и помощник редактора «Bohemian Magazine» и «Outing» (1906–1908), также «Burr McIntosh Monthly» (1908); драматический критик для «Phila. North American», «McClure’s Syndicate» и «Cleveland Leader» с 1912 г.; драматический критик «Puck» (совместно с Джеймсом Хьюнекером) (1915–1916); редактор «Smart Set» (совместно с Г. Л. Менкеном) с 1914 г.

НИБУРГ, Сидни: автор «Врат из слоновой кости» и др.; род. в Балтиморе, Мэриленд, 8 дек. 1880 г.; образование: Балтиморский городской колледж; бакалавр права Мэрилендского университета, окончил в 1901 г.; женат 9 янв. 1907 г. Практикует право в Балтиморе с 1902 г.

ОППЕНГЕЙМ, Джеймс: автор «Книги себя»; род. в Сент-Поле, Миннесота, 24 мая 1882 г. Образование: два года специальных курсов в Колумбийском университете. Помощник редактора «Cosmopolitan Magazine»; позже преподавал в технической школе Ист-Сайда. В 24 года начал работать как фрилансер. Был редактором «The Seven Arts».

ПЕРТВИ, Роланд: род. в Брайтоне, 15 мая 1885 г.; женат на Эдвис Шольц из Кейптауна, Южная Африка, 1910. Образование: Лондон и Париж. Начинал как портретист; оставил живопись ради сцены; ушел со сцены и стал писателем в 1914 г. Во время войны служил в механизированном транспорте тяжелой артиллерии во Франции.

РАССЕЛ, Джон: автор «Красной метки»; род. в Давенпорте, Айова, 1885; сын Чарльза Эдварда Рассела. Образование: школы Бруклина и Северо-Западный университет; много путешествовал за границей. Репортер «N. Y. Herald» и специальный корреспондент в Панаме и Перу. Сейчас живет в Нью-Йорке.

ШЕЙФЕР, Дон Кэмерон: автор «Барента Крейтона»; род. в Шарлоттвилле, шт. Нью-Йорк, 7 окт. 1881 г.; образование: государственные школы; женат на Джанет Э. Митчелл из Роксбери, шт. Нью-Йорк, 10 янв. 1910 г. Освоил профессию печатника; репортер «Schenectady Union» (1903); позже специальный автор для «N. Y. World», «Sun», «Press» и «Times»; также автор статей для журналов. Рекламный менеджер компании «General Electric Co.»

СИТУЭЛЛ, Осберт: автор «Аргонавта и Джаггернаута»; род. в Лондоне, 6 дек. 1892 г. Образование: Итон. Служил во Франции офицером в Гренадерском гвардейском полку (1914–1915–1916).

СКУАЙР, Джон Коллингс: автор «Книг вообще»; род. в Плимуте, 2 апреля 1884 г.; женат в 1908 г. на Эйлин Х. А., дочери преподобного А. Анструтера Уилкинсона; трое сыновей. Образование: школа Банделла; Сент-Джонс-колледж, Кембридж (исторический стипендиат 1903; бакалавр 1908; магистр 1919); литературный редактор «New Statesman» с 1913 г.; исполняющий обязанности редактора (1917–1919); баллотировался от Кембриджского университета (лейбористы) в 1919 г. Редактор «London Mercury» с 1919 г.

ТИДЖЕНС, Юнис (урожд. Хэммонд): автор «Тела и одеяния»; род. в Чикаго, шт. Иллинойс, 29 июля 1884 г. Образование: Франция, Швейцария и Германия. Много путешествовала по всем частям света. Два года в штате журнала «Poetry» в Чикаго, второй год — в качестве помощника редактора. Один год военный корреспондент в Париже для «Chicago Daily News»; замужем 2-м браком за Клойдом Хэдом, Чикаго, 1920.

ТОМЛИНСОН, Г. М.: автор «Старого хлама»; род. 1873. Присоединился к редакционному штату «Morning Leader» в 1904 г. и «Daily News» после слияния двух газет; военный корреспондент в Бельгии и Франции с августа 1914 г. и официальный корреспондент в Генеральном штабе британских армий во Франции (1915–1917). Помощник редактора «The Nation» (Лондон) с 1917 г.

ТРИДОН, Андре: автор «Психоанализа и поведения»; род. во Франции, 8 мая 1877 г. Образование: Париж, Клермон, Гейдельберг и Нью-Йорк; женат в 1903 г. Практикующий аналитик в Нью-Йорке. Первый психоаналитик в США, прочитавший лекции по психоанализу, открытые для широкой публики.

ТЕРНЕР, Джордж Киббе: автор «Сокровищ Агари»; род. в Куинси, Иллинойс, 23 марта 1869 г. Образование: Уильямс-колледж, окончил в 1890 г.; женат на Джулии Хоукс Патчен из Беннингтона, Вермонт, 19 окт. 1892 г. Начал газетную работу в 1891 г. Редактор и штатный автор «McClure’s Magazine» (1906–1917).

ВАН ВЕХТЕН, Карл: автор «Тигра в доме»; род. в Сидар-Рапидс, Айова, 17 июня 1880 г.; женат на Фании Маринофф. Помощник музыкального критика «New York Times» (1906–1907), парижский корреспондент той же газеты (1908–1909), редактор программных заметок Симфонического общества, Нью-Йорк (1910–1911), драматический критик «New York Press» (1913–1914).

ВАН ВЕСЕП, Хендрикус Боеве: автор «Контроля идеалов»; род. 30 октября 1888 г., Амстердам, Голландия. В детстве переехал в одно из первых голландских поселений на Среднем Западе. Образование: подготовительная школа Кальвин-колледжа, Гранд-Рапидс, Мичиган; Мичиганский университет. Основной предмет — философия; окончил в 1912 г. Аспирантура в Принстонском университете; доктор философии (1917) по этике и греческой философии. Сейчас работает в Фонде Рокфеллера над исследованиями в области филантропии, общественного здравоохранения и социологических проблем; женат на Алейде Софии ван Вессем, 1917.