«Жизнь и письма Лафкадио Хёрна. Том 2»

Я не могу не думать, что отождествление японских Будд и Бодхисаттв с индийскими не достаточно четко определено Эйтелем и другими как отождествление только по происхождению. Они здесь полностью трансформировались — они претерпели совершенные аватары и теперь уже не те. Сяка, Амида, Якуси, Фудо, Дайнити и т. д. могли быть в Индии отдельными личностями: в Японии они лишь формы Единого — как, впрочем, и бесчисленные Будды Лотоса Истинного Закона. Все они — одно. И Кшитигарбха — это не наш японский Дзидзо, и Каннон — это не Авалокитешвара, и Ни-о — это не фигуры Индры, и Эмма-О — это не Яма. «Они были и их нет». Не согласны ли вы со мной, что народная идея божества является элементом веса в таких вопросах сомнения, о которых мы болтаем?

С пожеланием, чтобы вы насладились своим путешествием по Сикоку, я остаюсь, искренне ваш,

Лафкадио Хёрн.

P. S. ...Я преподавал три дня и не нахожу никакой разницы в мальчиках по сравнению с теми, что были в Идзумо — они мягкие, вежливые, мужественные и усердные. Но я сильно ограничен книгами. Книг недостаточно, а выбранные книги для чтения ужасно не подходят для студентов. Представьте «Сайласа Марнера» и «Джона Галифакса» с длинными двойными сложносочиненными полуфилософскими предложениями Джордж Элиот в качестве учебников для мальчиков, которые едва могут говорить по-английски! Выбор миссионера! О боги старой Японии! Я думаю, что Момбусё экономит в неправильном направлении. Нельзя потратить слишком много денег на хорошие книги для чтения. Меньше денег на здания и больше на книги дали бы лучшие результаты. Здания стоимостью в четверть миллиона (как стоят здания в Америке), а в качестве учебников куплены пиратские издания «Lovell’s Library» и «George Munro’s». Я готов кричать!!

МАСАНОБУ ОТАНИ Кумамото, январь 1892 г.

Дорогой Отани, — ваше длинное и очень интересное письмо доставило мне большое удовольствие, а также много информации. Я очень рад, что мои вопросы были так хорошо решены; ибо я пишу эссе о синтоистском домашнем поклонении в Идзумо — всё о камидана и т. д. Я много знаю об общих формах и правилах, но очень мало о почтении, оказываемом в доме умершим членам семьи (предкам, отцу, матери, умершим детям и т. д.) — в синтоизме, что очень интересно знать. Я думаю, многие современные обычаи имеют китайское происхождение, хотя дух чистого синтоизма кажется полностью японским.

Я думаю, ваше первое объяснение формы омики доккури но кути-саси является правильным — насколько это касается данного вопроса. Я не уверен, но форма поразительно похожа на форму мистической драгоценности буддийского искусства. Есть ещё одна форма из латуни, которая у меня есть, которая, кажется, предназначена для изображения сложенной бумаги; но я не уверен, что это значит.

Большое спасибо за ваши очень ценные заметки о январских обычаях. Вы рассказали мне довольно много вещей, которых я не знал раньше — например, правила о плетении соломенной веревки и символизме древесного угля и многих других предметов. Но я хотел бы знать, почему свисающих соломинок должно быть 3-5-7: есть ли какое-то мистическое значение в этих числах? Я думал, что японское мистическое число — 8...

Берегите свое здоровье.

Всегда искренне ваш,

Лафкадио Хёрн.

ЭЛЛВУДУ ХЕНДРИКУ Кумамото, январь 1892 г.

Дорогой Хендрик, — ваше веселое письмо только что пришло — 3 января — и застало меня за празднованием Нового года на японский манер. Здесь не один новогодний день, а три. Над воротами и во всех нишах каждой комнаты гирляндами развешана соломенная веревка (симэнава), которая является синтоистской эмблемой богов; на камидана, или «полке богов», горят огни перед табличками тех божеств, которые поклялись японскими иероглифами любить и защищать этого иностранца — и я принес им подношения из рисовых лепешек и сакэ. Для гостей — блюда из сырой рыбы и другие, которые было бы слишком долго описывать, и горячее сакэ. Моя маленькая жена выполняет обязанности хозяйки. Перед воротами — японские флаги и сосны — эмблемы зеленой старости и непоколебимой цели.

— Ну вот я и на Кюсю, в тысяче миль и более к югу от Иокогамы, с зарплатой 200 иен в месяц. Все мои слуги из Идзумо приехали со мной. Наш дом далеко не такой красивый, как тот, что в Мацуэ, а город дьявольски уродлив и зауряден — огромный, полуевропеизированный гарнизонный город, полный солдат. Мне это не нравится; но Господи! Я должен пытаться зарабатывать деньги, ибо в Японии ни в чем нет уверенности, и я теперь так привязан к этой стране, что не могу её покинуть, кроме как для поездки, нанимает меня правительство или нет. У меня девять жизней, зависящих от моей работы — жена, мать жены, отец жены, приемная мать жены, отец отца жены, а затем слуги и буддийский студент. Как бы вам это понравилось? В Америке это бы не прошло. Но здесь это ничто — никакой ощутимой нагрузки. Моральная нагрузка, однако, достаточно тяжела. Вы не можете позволить маленькому миру вырасти вокруг вас, зависеть от вас, а затем разрушить всё это — не если вы уважаемый человек. И я предаюсь роскоши «сыновней почтительности» — добродетели, хорошие и плохие результаты которой известны только нам, восточным людям.

Я перевел на «хёрновский диалект» все, что вы сказали. Моя жена, которую зовут Сэцу, или Тиё (как вариант), хорошо знает вас по фотографии и отзывалась о ней так лестно, что я не осмелюсь вам передать. Это тем более удивительно, что, когда я показывал ей снимки «выдающихся иностранцев», она и девушки в один голос заявляли, что, если бы им довелось встретить таких людей, они бы «стали Буддами от страха» — то есть умерли бы со страху. Американские и английские лица — их глубоко посаженные глаза — приводят в ужас неподготовленных японцев. Дети плачут от страха при виде иностранца. Так что ваша фотография, должно быть, отражает исключительные качества, раз произвела такое впечатление...

Сегодня здесь все напиваются, но культурный японец никогда не напивается до безобразия. Напиться саке как следует, по-вежливому — это summum bonum... Хотя джентльмен знает, как себя вести, даже будучи пьяным, существует обычай: если хозяин напоил вас сильнее обычного (что доставляет ему удовольствие), на следующее утро следует зайти к нему в дом и поблагодарить за угощение, заодно извинившись за возможные оплошности. Разумеется, на мужских обедах нет дам — только профессиональные танцовщицы, майко или гейши.

Работа продвигается, но языковой барьер — серьезное препятствие. Мой проект по изучению буддизма придется на неопределенный срок отложить по этой причине. Ибо глубочайшие тайны буддизма невозможно объяснить на «хёрновском диалекте».

То, что некоторые говорят о мисс Бизленд — ах! я имею в виду миссис Уэтмор, — что она бывает красива только тогда, когда сама того хочет, я считаю совершенно справедливым. Она может превращаться в семнадцать разных женщин. Бывало, она заставляла меня почти поверить в истории о Цирцее и Лилит. Она высмеяла ужасный научный тест с фотографией — наукой, которая открывает новые туманности и заранее говорит человеку, заболеет он оспой или нет. Ни одна ее фотография никогда не изображала одного и того же человека. У обычных смертных нечто под названием «Эго», которое есть не «Я», а «Они», складывается в узнаваемый композитный портрет. Но в ее случае все совсем иначе. Разные мертвецы, живущие в ней, живут совершенно отдельно друг от друга, в разных комнатах, и принимают гостей в разные дни. И все же — если бы даже Редьярд Киплинг написал правду об этой особе — или, вернее, об этом призрачном собрании особ по имени Элизабет Бизленд, — кто, кроме сумасшедшего, поверил бы в эту правду? Безусловно, мистеру У. стоит считать себя счастливчиком. Устать от Элизабет — вещь за пределами человеческих возможностей. Существует слишком много разных Элизабет, принадлежащих к разным историческим эпохам, странам и условиям. Если он устанет от одной Элизабет — вот она, появится другая. И есть одна очень страшная Элизабет, которую я однажды мельком видел и которую мистеру У. или кому-либо еще не стоит вызывать из ее уединения. Но я рад за эту сложную Элизабет, что у нее есть такой Защитник в резерве. — Господи! как непочтительно я рассуждаю! Но это потому, что вы умеете читать между строк...

От чего нельзя застраховаться, так это от землетрясения. Мне стало страшно. Знаете ли вы, что землетрясение на днях в Гифу, Айти и других местах разрушило почти 200 000 домов и унесло почти 10 000 жизней? Мой дом в далеком Мацуэ раскачивался и стонал, как пароход в тайфун. Страшно не само землетрясение: страшно оказаться придавленным тонной бревен и медленно сгореть заживо. Именно это случилось с большинством погибших. Пять миллионов долларов едва ли облегчат страдания...

Что ж, желаю вам и вашим близким тысячи счастливых Новых годов — всяческой удачи, всех благ, всех восхитительных ощущений.

Всегда ваш старый дезоксидентализированный приятель,

Лафкадио Хёрн.

ЭЛВУДУ ХЕНДРИКУ Кумамото, апрель 1892 г.

Дорогой Хендрик, — только что получил от вас длинное и восхитительное письмо, а также книгу Мэллока. Я ненавижу этого иезуита, но у него действительно есть своеобразная ловкость. Я ненавижу его прежде всего за неискренность, как вы и предполагаете; затем я ненавижу его за болезненность, за священническую болезненность — болезненную, циничную, нездоровую. Мне нравится болезненность Киплинга, которая мужественна и полна огромной решимости и вызова перед лицом Бога, ада и природы, — но другая — нет! Эта книга не свободна от обычных недостатков. Она похожа на Поля Бурже, вываренного до состояния жидкого супа и приправленного щепоткой «М. де Камора». Девушка Маркхэм, безусловно, была плодом воображения Фёйе, но она отлично прописана. Право, не знаю; я спросил себя: «А если бы это был я?»... И совесть ответила: «Если бы это был ты, то, несмотря на любовь, долг, честь и адское пламя, глядящее тебе в лицо, ты бы погнался за ней — и попытался утешиться, размышляя о Законе притяжения тел и душ в непостижимом космическом порядке вещей, который древнее богов». И я был очень склонен возразить, но совесть повторила: «О, не будь таким лжецом и софистом; ты же знаешь, что сделал бы! Это была единственная часть книги, которая тебе действительно понравилась. Твои предки не были религиозными людьми: тебе не хватает конституционной морали. Вот почему ты беден, неудачлив, лишен душевного равновесия и изгнанник в Японии. Ты знаешь, что не можешь быть счастлив в английском моральном обществе. Ты мошенник — гнусный латинянин — порочный негодяй с французским сердцем».

И я не мог ничего ответить, потому что то, что заметила совесть, было правдой — в значительной степени. «Vive le monde antique!»...

Я много размышлял, потому что часто бываю один. (Японцы совсем не понимают западную мысль — по крайней мере, ее эмоциональную сторону. Поэтому они пожирают время и пожирают мысль, даже когда стимулируют ее.) ...

Теперь об этих Тенях. Да, вокруг человека существуют силы — смутные, действующие беззвучно, незаметно, смягчающие его, подобно тому как воздействие воздуха смягчает одни поверхности скал, закаляя другие. Магнетизм иной веры вокруг вас неизбежно поляризует эту слабо дрожащую иглу желания в человеке, которая ищет источник притяжения вопреки синтетической философии. Общая вера в бесконечное прошлое и будущее каким-то образом проникает в человека. Когда вы встречаете детей, которых за проступки всегда предупреждают: «Ах! твое будущее рождение будет несчастным»; когда вы находите двух влюбленных, вместе пьющих смерть и оставляющих после себя письма со словами: «Это влияние нашего последнего рождения, когда мы нарушили обещание стать мужем и женой»; и, наконец, что не менее важно, когда какая-нибудь любящая женщина шепчет, смеясь: «В прошлой жизни ты был женщиной, а я мужчиной, и я сильно любил тебя; но ты совсем не любил меня», — вы начинаете сомневаться, не верите ли вы на самом деле, как и все остальные.

О тренировке чувств. Идея восхитительна, но, увы! — один очень умный француз пять лет назад в «Revue Politique et Littéraire» почти исчерпал ее. Он представил человека, который развил свое зрение так, что мог видеть бактерии в воздухе и зернистость металлов, — также будучи способным настраивать глаза на расстояние. Он натренировал свой слух так, чтобы слышать все звуки роста и разложения. Он натренировал свое обоняние, чтобы чувствовать запах всех веществ, которые считаются не имеющими запаха. Он составил диаграмму пяти чувств следующим образом: —

То, как приходят впечатления к —

ВАМ МНЕ

Я перевел это для «T.-D.»

На время прощайте и всего вам самого счастливого.

Лафкадио Хёрн.

ЭЛВУДУ ХЕНДРИКУ Кумамото, 1892 г.

Дорогой Э. Х., — ... Ваши мысли о Тенях Востока трогательны. Вы могли бы написать что-то прекрасное и совершенно новое, если бы у вас было время...

Вас захватило очарование чудовищных городов, выстроенных до небес и вечно посылающих свой гром в закопченное дымом небо, — городов, где мы живем благодаря механизмам. Я содрогаюсь при одной мысли о том, чтобы идти по улице между милями домов высотой в двести футов, с ревом движения, проносящегося сквозь них, как поток в каньоне. И это очарование означает элегантность, моду, социальные обязанности... Я пытался разобраться с двумя проблемами: «Какова была моральная ценность христианства для человечества?» и... Ответ на первый вопрос, по-видимому, заключается в том, что без жестокого отрицания христианством ценности жизни и удовольствий мы никогда не смогли бы узнать, что высшие наслаждения, в конце концов, интеллектуальны и что прогресс может быть достигнут только самопожертвованием ради интереса и безразличием к физическим удовольствиям. А второй вопрос, хотя я еще не решил его, по-видимому, предполагает, что само лицемерие может иметь большую скрытую ценность — может находиться в процессе трансмутации в истину.

Да, японские женщины — это все, что, как подразумевает ваш вопрос, вы хотели бы в них видеть. Конечно, они дети. Они улавливают каждый возможный оттенок мысли — досаду, сомнение или удовольствие, — когда он пробегает по лицу; и они знают все, чего вы им не говорите. Если вы чем-то несчастны, они говорят: — и зажигают маленькую лампадку, хлопают в ладоши и молятся. И древние боги внемлют им; и сердце иностранного варвара при этом светлеет и озаряется солнечным светом. И он приказывает торговцам диковинными тканями принести свои товары в дом, что они и делают — наваливая их горами; и выбор настолько велик, что удовольствие от покупки омрачается чувством неспособности купить все на свете. И торговцы, уходя, оставляют в маленьких японских головках мечты о прекрасных вещах, которые будут куплены в следующем году.

Также у японских женщин любопытные Души. На днях в Нагано один политик солгал. После чего его жена облачилась во все белое, как облачаются те, кто собирается в путь в мир призраков, очистила свои губы согласно священному обряду и, взяв из кладовой древний семейный меч, совершила самоубийство. И она оставила письмо, сожалея, что у нее только одна жизнь, которую она может отдать в искупление позора и зла той лжи. И люди теперь молятся у ее могилы, посыпают ее цветами и молят о дочерях с такими же храбрыми сердцами... Но черви едят ее.

Поскольку вы прислали мне эту ужасную книгу, я мщу. Я посылаю вам гораздо более ужасную книгу. Но если она вам не понравится, я совершу харакири, или сэппуку, что является вежливым названием. И написала ее женщина — женщина! Христофор Колумб! какой ужасной женщиной она должна быть!...

То, что вы прислали, очень забавляет здешних друзей. Присылайте что-нибудь действительно хорошее, если найдете: это делает жизнь изгнанника счастливее.

Я не спокоен за свою книгу, корректуру которой сейчас жду. Ей не хватает цвета — она не похожа на вест-индскую книгу. Но здешний мир не напорист: он весь вымыт в бледных синих, серых и зеленых тонах. На самом деле есть гуммигутовые или шафрановые долины — и сиреневые поля; но они существуют только в начале лета и в сезон цветения рапса, а обычно Япония хроматически призрачна. Моя следующая книга, вероятно, будет о буддизме в повседневной жизни.

Вы пишете мне восхитительные письма, на которые, увы, я не могу ответить. Что ж, они сами по себе не требуют ответа. Они — размышления. Я могу сказать лишь одно по одному пункту: изоляция должна — если только вы не устали физически от дневной работы — оказаться полезной. Вся лучшая работа делается так, как делают вещи муравьи, — крошечными, но неустанными и регулярными добавлениями. Я бы не рекомендовал самоанализ — кроме как в комментариях. Вы должны видеть интересную жизнь. Конечно, только вспышками и урывками. Но сохраняйте в письме память об этом. Через год вы будете поражены, обнаружив, что они сами собой складываются, калейдоскопически, во что-то симметричное — и пытаются жить. Тогда играйте в Бога и вдохните в ноздри — и будьте удивлены и довольны.

С любовью, всегда ваш,

Лафкадио Хёрн.

ПЕЙДЖУ М. БЕЙКЕРУ Кумамото, июнь 1892 г.

Дорогой Пейдж, — сегодня, второго июня, пришло ваше доброе письмо с вложенным чеком на 163 фунта стерлингов; и я пишу в спешке, чтобы успеть к почте... А теперь — десять тысяч благодарностей из глубины моего сильно израненного сердца.

Мне жаль, что я не получил «T.-D.», так как это помогло бы мне быстрее выпустить мою книгу — мою первую книгу. Она должна выйти этой осенью; и я думаю, она будет довольно большой — немного больше, чем..., но это только вводная книга.

На самом деле, это очень странно; но вы, кажется, лучший друг, который у меня есть за пределами Японии. Вы действительно делаете вещи для парня — большие, великие вещи; а никто другой, похоже, не склонен делать хоть что-нибудь...

Сегодня я посылаю вам фотографию моей маленькой жены получше и кое-что еще; и вскоре вы получите экземпляр книги Чемберлена, который я заказал для вас... Что касается подарка для Сэцу (это ее имя по-японски; по-китайски Ти-ё, или Тчи-ё), я не думаю, что вы могли бы прислать ей что-то западное, что она бы поняла. И я бы не хотел, чтобы вы брали на себя столько хлопот. Лучшее, что вы можете сделать, чтобы порадовать ее, — это быть добрым ко мне. У нее действительно есть все, что она хочет (вы знаете, японские женщины не носят серег, ожерелий или украшений, как наши); и то, что она действительно хочет, делается только в Японии; а я по-злодейски пытаюсь сохранить ее как можно более невинной по отношению к иностранной жизни. Поэтому всякий раз, когда она проявляет симпатию даже к иностранным тканям (многие сейчас выбрасываются на рынок), я убеждаю ее, что японские товары вдвое красивее и долговечнее, и, опасаясь, что она может мне не поверить, я обычно ухитряюсь найти какую-нибудь японскую вещь, которая действительно намного лучше иностранного товара в продаже...

О, насчет расстояний. Я на Кюсю, южном острове, вы знаете, — очень далеко от Токио, и по маршруту намного дальше, чем по прямой. Под 2000 миль к югу от Токио я имел в виду острова Рюкю. Вы знаете, они принадлежат Японии, но, возможно, я ошибаюсь насчет расстояния. Острова Рюкю составляют то, что называется Окинава-кэн (кэн — это провинция)... Однако я обнаружил, что не смогу поехать на Рюкю этим летом; мне нужно провести исследования где-то в другом месте для новой книги. Конечно, вы получите мою книгу, как только она выйдет.

В этой книге вы найдете много того, о чем спрашиваете в связи с моим образом жизни и т. д. Но насчет еды я сказал очень мало. Дело в том, что я один год жил исключительно на японской пище, которую европейцы, среди прочих мистер Чемберлен, считают почти невозможной. Должен признаться, однако, что это меня подкосило. Через двенадцать месяцев я вообще не мог есть. Вы знаете, японская еда — это сырая рыба и свежая рыба, рис, соевый творог (он выглядит как заварной крем), морские водоросли, сушеные каракатицы — редко курица или яйца. Короче говоря, из пятисот японских блюд основа — это рис, рыба, бобы, лотос, различные овощи, включая побеги бамбука, и морские водоросли. Кондитерские изделия едят только между приемами пищи и понемногу. Чай никогда не позволяют делать крепким: он бледно-соломенного цвета, без сахара или молока, и, привыкнув к нему, вы больше не можете видеть европейский чай. Но мне пришлось вернуться к египетским котлам с мясом. Теперь я ем японскую пищу только раз в день; а утром и вечером балую себя бифштексом, хлебом и элем Басса.

Начинаешь любить японское саке (рисовое вино); но его можно употреблять только с японской едой. Бочонок лучшего стоит около 3,50 долларов. Оно крайне обманчиво. Выглядит как лимонад; но тяжелое, как херес. К счастью, у него нет последствий хереса. Нет в мире спиртного, от которого человек так быстро пьянеет, и при этом нет такого, последствия которого длились бы так недолго. Опьянение приятно, как эффект опиума или гашиша. Это мягкое, приятное, светлое воодушевление: все становится ярче, счастливее, легче; — затем вы становитесь очень сонными. На японских обедах принято слегка воодушевляться; но не пить столько, чтобы говорить невнятно или ходить шатаясь. Умение пить на банкетах требует практики — долгой практики. С европейскими винами правило, я полагаю, в том, что сытная еда не дает напитку оказать слишком сильное действие. Но с японским саке все в точности наоборот. Есть банкеты многих видов, и человек, приглашенный на тот, где ожидается обильное питье, старается начать на пустой или почти пустой желудок. Не едя, можно выпить довольно много. Чашки очень маленькие и самых разных причудливых форм; но от вас могут ожидать, что вы опустошите пятьдесят. Кварта саке — хорошая нагрузка; две кварты требуют железных нервов, чтобы выстоять. Но среди японцев есть удивительные пьяницы. На банкете военного офицера капитан предложил мне стакан, вмещающий добрую пинту саке, — я чуть не упал в обморок при виде этого; ибо это была только первая. Но друг сказал мне: — что я и сделал. Более крепкие головы опустошали чашку за чашкой, как воду. Мой друг сказал: он показал мне нечто размером с умывальную чашу — красивую лакированную чашу, вмещающую, я полагаю, по меньшей мере полторы кварты. «От доблестного воина ожидалось, — сказал он, — что он проглотит это одним махом и будет ждать добавки». Я бы не хотел пробовать, если только не страдал бы очень сильно от озноба и лихорадки. Когда очень устал и замерз, можно выпить много саке без вреда.

О моей повседневной жизни. Что ж, это самая простая и самая тихая из жизней — в простом японском доме. Я использую один стул, только для письма за высоким столом из-за моих глаз. Большую часть жизни я провожу, сидя на корточках на полу. Европейцы редко могут к этому привыкнуть; но для меня это стало второй натурой.

Я всегда ношу японскую одежду в доме, конечно. Мы отдыхаем, едим, разговариваем, читаем и спим на полу. Но вы, возможно, не знаете, что такое японский пол. Он похож на большой мягкий матрас: настоящий пол покрыт тяжелыми циновками, подогнанными друг к другу, как матрасы, положенные край к краю; и их нельзя поднять, кроме как рабочему: они действительно являются частью здания. Затем этот пол безупречно чист. Никакая пыль никогда не допускается на нем — ни пятнышка. Поэтому летом мы живем босиком, а зимой носим только носки. Кровать состоит из серии тяжелых стеганых одеял красивых цветов — как очень толстые одеяла, сложенные одно на другое на полу. Днем их сворачивают и убирают с глаз долой. Так что в японском доме вы не видите мебели — только в какой-нибудь нише изящная ваза и одно какэмоно, или висячая картина, написанная на шелке. Это все — кроме курильницы (хибати) посреди комнаты, окруженной подушками для сидения на коленях. Вечером готова японская баня. Она почти всегда обжигающая — трудно привыкнуть; но лучшая в мире, потому что после нее нельзя простудиться. Она состоит из огромной кадки с маленькой печкой внутри, которая нагревает воду. Из развлечений у нас японские театры, уличные фестивали, визиты друзей, японские газеты, случайные паломничества в любопытные места и — радость из радостей в некоторых городах — шопинг, японский шопинг.

Плохие мальчики — и не обязанные подавать хорошие и великие моральные примеры — люди, которые не строго моральны в своих добродетелях, как вы и я, — иногда нанимают гейш или танцовщиц, чтобы развлечь их...

На всех банкетах — кроме банкетов учителей здесь — есть гейши. Когда вы садитесь (я имею в виду опускаетесь на колени), чтобы поесть, входит группа красивых девушек, чтобы прислуживать вам, с изысканными голосами и красивыми платьями и т. д. Это гейши. Через некоторое время они танцуют. Если вы хотите влюбиться в них, вы можете...

В Мацуэ я часто видел, как танцуют гейши: они были на всех банкетах. Но на банкетах учителей в Кумамото они не допускаются. Мы строго моральны на Кюсю...

Смотри! — почти пора закрывать почту для отходящего парохода. Так что, дорогой Пейдж, я должен закончить на данный момент в большой спешке.

С наилучшими пожеланиями миссис Бейкер, лучшими воспоминаниями и благодарностью вам, извините за эту писанину и верьте мне, всегда преданно

Ваш друг,

Лафкадио Хёрн.

На самом деле, мне кажется, что я вас совсем не поблагодарил. Вы просто божественны в совершении добрых дел. Моя маленькая жена посылает вам это приветствие своей собственной рукой —

Это означает: «Да проживете вы тысячу лет!»

СЭНТАРО НИСИДЕ Кагава, Сакаи, август 1892 г.

Дорогой Нисида, — ... Нас обоих очень обрадовало известие, что вас уговорили остановиться в нашем маленьком домике; ибо, хотя здесь жарко и тесно, все же вам было бы уютнее там, с людьми из Идзумо, чем в больших унылых отелях Кумамото. Надеюсь, вы сможете теперь немного погостить у нас в Мионосэки.

Мне очень, очень нравится Оки — гораздо больше, чем Кумамото. Мне нравятся деревенские жители, рыбаки, моряки, примитивные манеры, простые обычаи: все это восхищает меня, и все это есть в Оки. Наблюдать за жизнью и обычаями этих людей очень приятно, и это было бы полезно для меня в литературном плане, если бы у меня было свободное время. Оки стоит шести месяцев литературного изучения для меня. Надеюсь увидеть его снова. Единственное неприятное — это ужасный запах каракатиц. Но я расскажу вам все свои впечатления, когда мы встретимся...

С наилучшими пожеланиями от меня и Сэцу — надеюсь скоро увидеться, как всегда,

Лафкадио Хёрн.

СЭНТАРО НИСИДЕ Мионосэки, август 1892 г.

Дорогой Нисида, — мы чувствовали себя довольно одиноко после того, как вы уехали, особенно во время ужина — когда на сузуми-дай, выходящем на залив и мерцание «Золотого Дракона», было только две циновки вместо трех.

На следующее утро вода была неспокойной и сильно шумела; и я сказал: «Это потому, что Нисида-сан прислал нам немного яиц». Но после обеда залив снова стал похож на зеркало; и мне удалось научить Масаёси лежать на спине в воде. Уже поздно вечером пришел маленький «Сакаи Мару» и привез великолепную коробку яиц, ваше письмо и экземпляр «Ниппон».

Вы слишком добры; и мне было не менее приятно обнаружить, что меня так любезно помнят, чем жаль думать о хлопотах, которые вы взяли на себя ради нас. Но яйца были более чем желанны. Хозяин приготовил их на маленькой четырехугольной сковороде; и каждое выглядело как японский флаг с Красным Солнцем посередине. Тысяча благодарностей вам и вашей добрейшей матери — и всей вашей семье самые теплые пожелания.

Кстати, говоря о Великом Божестве Мионосэки, вчера вечером мы от души посмеялись над доводами одного умного парикмахера, который пришел стричь мои волосы в стиле каппа. Я заметил, что вместо оби у него солдатский ремень. Я расспросил его через Сэцу и обнаружил, что он много лет был в армии. В армии солдатам давали яйца; и поначалу он ненавидел яйца. Но он научился их есть и обнаружил, что они делают его сильнее. Всякий раз, когда он ел много яиц, он мог гораздо лучше играть на своем горне. Затем он полюбил яйца. До сих пор он просит друзей тайно присылать ему яйца; и Великое Божество Мионосэки не сердится. Он говорит: «Что за чепуха! Допустим, Петух действительно прокукарекал в неурочный час, разве Кото-сиро-нуси-но-Микото не Ками-сама? — и как нам верить, что Ками-сама не знает правильного времени? И допустим, ванидзамэ действительно укусила его — тогда именно на ванидзамэ он должен был сердиться, а не на Петуха. Я не верю, что Кото-сиро-нуси-но-Ками мог быть таким глупым. Действительно, очень неправильно рассказывать такую историю о нем. Я люблю яйца. Мне жаль жителей Мионосэки, которые не знают редкого удовольствия от поедания хорошо приготовленного яйца» (и т. д., и т. д.). «Если Божество сердилось на Петуха, оно должно было съесть его»...

С благодарными пожеланиями,

Всегда искренне ваш,

Лафкадио Хёрн.

ЭЛВУДУ ХЕНДРИКУ Ноябрь 1892 г.

Дорогой старина, — ... Какой отвратительный кошмар эта женщина, вышедшая замуж за проповедника! Цивилизация высокого давления только и порождает такие типы. — Но, Господи! каков будет конец?... Гонка по-прежнему будет за умственно сильными, так же как и за физически сильными. Но женщины, пригодные для плодородного материнства и в равной степени пригодные для обсуждения четвертого измерения пространства, все еще редки — и склонны быть немного ужасными. Цена интеллектуального расширения расы более ужасна — она пугающа; и тогда расширение не может стать универсальным. Многие должны извлекать выгоду из немногих. Чтобы создать 1 из немногих, должно быть, я полагаю, по крайней мере 111 111 таких чудовищ, созданных, как та, о которой вы писали.

Разве голод по вечно женственному не похож на другой голод? — чтобы быть полностью изгнанным тем же способом. Брак кажется мне верным разрушением всего этого чувства и страдания — так что потом оглядываешься на старые времена с удивлением. Нельзя мечтать или желать чего-то большего после того, как любовь трансмутируется в дружбу брака. Это как гавань, из которой вы можете видеть опасные морские течения, бегущие, как фиолетовые полосы за пределами вашего взора. Мне кажется (хотя я плохой судья в таких делах), что мужчине не становится счастливее от наличия интеллектуальной жены — если только он не женится ради общества. Чем менее интеллектуальна, тем более любима: пока нет ни грубости, ни глупости. Ибо интеллектуальную беседу мужчина не может по-настоящему вести с женщинами: женственность антагонистична ей. И эмоциональная истина столь же ясна детскому разуму, как и разуму Герберта Спенсера или Клиффорда. Ребенок и бог в равной степени близки к вечной истине. Но тогда брак в сложной цивилизации — это действительно ужасная проблема: здесь замешано так много вопросов.

О! — вы говорите об отсутствии интеллектуального общения! О вы, Восемьсот Мириад Богов! Что бы вы делали, если бы были мной? Смотри! иллюзия исчезла! — Япония на Кюсю похожа на Европу; — за исключением того, что у меня нет друга. Различия в образе мышления и трудности языка делают невозможным для образованного японца найти удовольствие в обществе европейца. Вот поразительный факт. Японский ребенок так же близок к вам, как европейский ребенок — возможно, ближе и милее, потому что бесконечно более естественен и естественно утончен. Развивайте его ум, и чем больше он развит, тем дальше вы отталкиваете его от себя. Почему? Потому что там проявляется расовый антиподализм. Поскольку восточный человек мыслит естественно влево, где мы мыслим вправо, чем больше вы развиваете его, тем сильнее он будет мыслить в противоположном от вас направлении. Finis сладости, симпатии, дружбы. Теперь мои ученики в этой большой правительственной школе — не мальчики, а мужчины. Они говорят со мной только в классе. Учителя никогда не говорят со мной вообще. Я езжу в колледж (за две мили) на рикше и возвращаюсь после занятий — всегда один, никакой умственной компании, кроме книг. Но дома все сладко.

В колледже всегда есть перерыв на полчаса в полдень, для обеда. Я не обедаю, а поднимаюсь на холм за колледжем. Там есть серое старое кладбище, где «спят грубые предки деревни». Из-за могил я могу смотреть вниз на Дай Го Кото Тюгакко с его огромными современными кирпичными зданиями и бурной жизнью, как на птичьем полете. Я там только никогда не один. Ибо Будда сидит рядом со мной, а также смотрит вниз на колледж через свои полуприкрытые каменные веки. На его носу и руках мох — на спине, конечно, мох! И я всегда говорю ему: «О Учитель, что вы думаете обо всем этом? — не суета ли это? Там нет веры, нет кредо, нет мысли о прошлой жизни или о будущей жизни, или о Нирване — только химия, кубическая геометрия и тригонометрия — и самый проклятый «английский язык». Он никогда не отвечает мне; но он выглядит очень грустным — улыбается точно так же, как тот, кто получил травму, которую не может вернуть, — и вы знаете, что это самая патетическая из всех улыбок. И змеи извиваются у моих ног, когда я спускаюсь под звон колокола. — Вот вам и мой единственный компаньон! но он мне нравится больше, чем те, кто похож на него, ожидая меня в классе. Всегда с наилучшими пожеланиями,

Лафкадио Хёрн.

СЭНТАРО НИСИДЕ Кумамото, январь 1893 г.

Дорогой Нисида, — я не знаю, как вас достаточно отблагодарить за ваше последнее письмо; — действительно, я должен сказать вам откровенно, что мне было стыдно за то, что я невольно доставил вам такие хлопоты, ибо я не имел представления, насколько сложным было дело, когда писал вам за информацией о происхождении веры. А теперь позвольте мне умолять вас никогда больше не брать на себя такие хлопоты ради меня. Я думаю, я слышу, как вы протестуете, что это было только удовольствие. Я уверен, что помогать мне было удовольствием; но я слишком литературный человек, чтобы не знать точно временных затрат на работу, особенно на языке, который не является вашим собственным. Поэтому я снова буду умолять вас не брать на себя такие хлопоты ради меня в любое будущее время — так как это причинило бы мне боль.

А теперь позвольте мне сказать кое-что еще о других письмах. Вы говорили об ошибках. Знаете ли вы, что я считаю ваши письма очень замечательными? Там чрезвычайно мало ошибок; и очень редко встречаются даже некорректности в использовании идиом. Это редкость в Японии. Очень немногие японцы, даже среди тех, кто был за границей, могут написать неформальное письмо без ошибок серьезного рода. Вы пишете письма почти так, как написал бы хорошо образованный немец или француз — показывая лишь редко, каким-то незнакомым оборотом выражения, элизией предлога или (но это действительно очень редко) внезапным изменением времени, что пишет не англичанин. И через несколько лет даже эти маленькие признаки исчезнут. Для меня очень удивительно видеть, как немногие японцы смогли овладеть английским, никогда не покидая Японии.

Ценным моментом в вашем объяснении для меня был тот факт, что слишком много душ считается столь же плохим, как и слишком мало. Я воображал, что дело обстоит наоборот, и так и написал. Но поскольку я вложил это утверждение в уста рассказчика, оно будет читаться достаточно хорошо; и я могу исправить ошибочное впечатление сноской.

Здесь радуются по поводу неотмены школы. Ваши предсказания хорошо сбылись. Несколько новых книг, которые я рекомендовал, были приняты; но в мой список были внесены изменения, я думаю, к худшему. «Греческие герои» Кингсли (школьное издание Ginn, Heath & Co.) были приняты для младшего класса. Я рекомендовал эту книгу из-за чрезвычайной чистоты и простоты ее английского, который читается как песня. Я пытался добиться принятия «Cuore», но не смог преуспеть: они сказали, что это «слишком по-детски». Я пытался «Песни Древнего Рима» Маколея; и это, я думаю, они получат. Затем некоторые классические тексты — Эссе Берка (избранные) были приняты вместо тома рассказов, который я предложил. Они приняли также «Книгу золотых дел», том анекдотов о добродетели и мужестве. Что касается моих собственных классов, они все еще не дают мне никаких книг вообще; и я преподаю полностью на словах и мелом. Тем не менее, учитывая короткое время, отведенное на каждый класс, я считаю, что это лучше всего. Главное — научить их выражать себя на английском без помощи книг. Я заметил, что в один период курса всегда происходит внезапное улучшение, как если бы произошло также внезапное развитие интеллекта — между третьим и четвертым классом. Это соответствует изменению способностей, которое я заметил также в Дзиндзё Тюгакко. Это можно было бы обозначить линиями, вот так: —

Между 3 и 4 увеличение силы подобно прыжку. Но после этого (в высших школах) я не думаю, что есть большой прогресс. После этого я полагаю, что в большинстве случаев была достигнута высшая способность, и тогда приходит напряжение. Студенты пытаются делать на рисе и каше то, что иностранные студенты могут делать только на говядине, яйцах, пудингах, тяжелой питательной диете. В вечном порядке вещей приходит перенапряжение. Высшее образование не даст желаемых результатов по крайней мере еще одно поколение — потому что телосложение студента должно быть поднято, чтобы соответствовать ему. Высшее образование требует физиологического изменения — увеличения емкости мозга в фактическом развитии ткани, увеличения нервной энергии и, следовательно, более высокого уровня жизни. То, что были замечательные исключения в японской учености, не имеет значения: это вопрос общих средних показателей. Студент сегодня недостаточно силен и недостаточно накормлен, чтобы выдержать огромное напряжение, возложенное на него в высших школах и университете. Поэтому он теряет некоторые из своих лучших качеств в простом усилии. Высшие школы не кормят своих мальчиков хорошо — не наполовину так хорошо, как правительство кормит солдат. По крайней мере, меня в этом уверяли... Искренне ваш,

Лафкадио Хёрн.

СЭНТАРО НИСИДЕ Кумамото, январь 1893 г.

Дорогой Нисида, — ваше очаровательное письмо только что пришло, полное новостей и вещей, за которые стоит быть благодарным. Здесь тоже есть новости. Мистер Кано ушел! Мы все очень, очень сожалеем...

Возможно, я мог бы поехать в Ниигату летом. Сэцу все, все, все время говорит о Токио. Полагаю, мне придется взять ее туда. И я хочу посетить Компиру и Дзэнкодзи в Нагано (?) — куда уходят все Души Мертвых — и можно было бы сделать все это и увидеть Ниигату тоже. Я очень хочу снова увидеть дорогого доброго губернатора и его дочь. Такой тип губернатора редок, и я думаю, скоро перестанет существовать в Японии. Он всегда казался мне восхитительным типом старых дней — как принцы из эхон: модернизированный губернатор едва ли кажется принадлежащим к той же расе. И японцы следующего поколения не будут добрыми, открытыми и бескорыстными, я боюсь: они станут жесткими по характеру, как западные люди — более интеллектуальными и менее моральными. Ибо старая Япония в бескорыстии была так же далеко впереди Запада, как была материально позади него.

СИНТОИСТСКИЙ ХРАМ КИДЗУКИ

Загибание пальца ноги у статуи Инада-Химэ не соответствует канонам западной скульптуры (которая все еще в целом управляется греческим духом) — потому что оно показывает член в том, что считается неграциозным положением. Но я подумал, посмотрев некоторое время на него, что это действительно естественно. Не естественно с точки зрения современного народа, чьи пальцы ног потеряли и симметрию, и гибкость из-за ношения кожаной обуви; но естественно среди народа, чьи ноги хорошо сложены и чьи пальцы ног остаются гибкими и, в некоторой степени, цепкими. Среди тропических рас пальцы ног сохраняют необычайную гибкость; но я не думаю, что какая-либо английская девушка могла бы поставить свой большой палец ноги в положение, принятое пальцем Инада-Химэ. Я вообразил, что это движение представляет в статуе маленькое нервное чувство — непроизвольное съеживание женщины от острой холодной стали. Но это только догадка. Что это значит на самом деле, я хотел бы знать.

Я забыл в другом письме сказать вам, что Герберт Спенсер в одном из своих недавних томов («Индивидуальная жизнь») сурово раскритиковал некоторые из «Ридеров Момбусё» и другие публикации как аморальные — потому что они взывают к желанию мести и страсти ненависти и кровопролития... Одно несомненно, что Ридеры для японских студентов должны редактироваться в Японии и редактироваться особым образом с особым вниманием к национальному характеру и чувству. Я ценю «Ридеры Момбусё», потому что я так многому учусь из них; но как учебники они написаны нехорошо, и они не взывают к естественной любви студента к новизне. Безнадежно интересовать мальчиков историями, которые они уже знают наизусть на своем собственном языке. Они хотят того, что ново, странно и прекрасно. — Но никакой благодарности никогда не будет дано человеку, который пытается сделать работу хорошо; и сама его работа почти наверняка будет испорчена поправками и вставками комитета людей без знаний или вкуса — если только дело не будет сделано совершенно независимо от официальных лиц.

Я пытаюсь учить Сэцу английскому по системе быстрой памяти. Я не могу сказать, преуспею я или нет: если я обнаружу, что это напрягает ее слишком сильно, я должен остановиться — ибо система утомительна. В процессе обучения я замечаю кое-что из того, что вы рассказываете мне о произношении Идзумо. Это делает трудность гораздо большей.

Лафкадио Хёрн.

ЭЛВУДУ ХЕНДРИКУ Кумамото, февраль 1893 г.

Дорогой Хендрик, — это не будет приятным письмом — хотя оно может иметь интерес для вас. Я не стесняюсь рассказывать своим друзьям о тенях, так же как и о свете, и я скорее думаю, что последние одни перестали бы быть интересными. Кроме того, мы все больше всего интересуемся тем, что наиболее тесно связано с реальностями жизни; а реальности жизни уродливы в немалой степени. Мечты — это реальности — желания вещей вне досягаемости; но диета из мечтаний недостаточно существенна, чтобы чувство дружбы могло жить на ней. Так что вот вам плач — или, как сказал бы француз, jérémiade...

Я мог бы привести четвертый, пятый; — но, к счастью, есть свет. Я завел одного восхитительного друга здесь, профессора Чемберлена, и я рассказывал вам о майоре Макдональде...

Я прекрасно осознаю, что для настоящего человека мира я должен быть только презренным дураком. Даже для такого друга, как вы, который не испорчен и не может быть испорчен вашей средой, я должен казаться чем-то вроде дурака. Как бы то ни было — вот я. Теперь что этому дураку делать?...

Допустим, я должен искать место учителя английской литературы. Каждый думает, что может преподавать английскую литературу, а публика не заботится особенно: она принимает свою пищу в значительной степени на веру. На чью веру? О! на веру попечителей — и респектабельных людей. Теперь я не респектабелен. Я под odium theologicum каждой христианской веры. Мал и ничтожен, как я есть, я запятнан. Не воображайте, что это тщеславие! Не требуется никакого величия, чтобы быть запятнанным. Это как проститутка, пытающаяся стать честной женщиной, или осужденный вор, пытающийся получить работу. В этом нет ничего великого. Если бы у меня была какая-либо позиция, стоящая того, чтобы ее искать, был бы поднят крик, что атеист, развратник, дискредитировавший себя экс-репортер развращает мораль молодых под предлогом преподавания литературы. Это позиция № 3. Как говорит Фиске, еретика сейчас не сжигают на костре; но существует организованная политика морить его голодом, вредя его репутации и лгая о нем. И даже Фиске (потому что он беден) не смеет занять всю позицию Спенсера.

Но я не хочу притворяться мучеником за какое-либо достойное дело. Я не мученик. Я не респектабелен: вот и все дело — и прощающее влияние женщин никогда не было бы оказано на меня, потому что я физически неприятен — и то, что я мог бы выиграть своими собственными заслугами, я не мог бы удержать, потому что у меня нет агрессивности и нет хитрости. И я только сейчас узнаю все это — с моими седыми волосами. Нет шансов стать независимым, так как мне никогда не позволят занимать позицию, которая хорошо оплачивается. Я никогда не смогу сделать все возможное в литературных делах; ибо у меня никогда не будет досуга, средств или возможностей путешествовать, которых я хочу...

На всю эту jérémiade, тогда, вы должны думать в ответ, словами Герберта Спенсера: «Мой дорогой друг, первая необходимость для успеха в жизни — быть хорошим животным. Как животное вы работаете совсем нехорошо. Более того, вы не в гармонии умственно и морально с жизнью общества: вы представляете собой разрушенную ткань. Есть что-то хорошее в призрачной части вас, но она никогда не была бы развита при комфортных обстоятельствах. Жесткие удары и интеллектуальное голодание привели вашу жалкую маленькую animula в какой-то вид формы. У нее никогда не будет полной возможности выразить себя, несомненно; но, возможно, это лучше. Иначе она могла бы сделать слишком много ошибок; и у нее нет достаточной оригинальной силы, чтобы привести море человеческого разума в какой-либо шторм стремления. Возможно, в каком-то будущем состоянии —» Но здесь Спенсер останавливается...

Я думаю, цивилизация — это мошенничество, потому что мне не нравится безнадежная борьба. Если бы я был очень богат, я бы, возможно, думал совсем иначе — или, что было бы еще более рационально, старался бы вообще не думать об этом. Религия при империи проповедует божественность автократии; при монархии — божественность аристократии. В эту индустриальную эпоху она — слуга монстра бизнеса и ей платят за то, чтобы она объявляла, что религия управляется Богом, а бизнес — религией, — «кто говорит обратное, да будет анафема!» У бизнеса есть свой фиксированный стандарт лицемерия; все, что выше или ниже этого, должно быть осуждено служителями евангелия Бога и бизнеса. Отсюда вой о Джее Гулде, который со славной, жестокой откровенностью раскрыл всей вселенной реальные законы бизнеса — без всяких проповедей вообще — и переступил через общество и закон и стал верховным. Поэтому я считаю, что ему следует воздвигнуть статую. Здесь у нас была газетная драка. Все миссионеры нападают на «того анонимного писателя», как обычно. Я написал статью, чтобы доказать, что Гулд был величайшим моральным учителем века. Даже проповеди читались в Токио, осуждающие автора той статьи. Меня обвинили в заявлении, что цель оправдывает средства. Я этого не говорил; но я цитировал американские авторитеты, чтобы показать, что Гулд создал и сделал эффективной систему железнодорожного транспорта Запада; а затем я цитировал английские финансовые авторитеты, чтобы доказать, что эта самая транспортная система одна сейчас спасает Соединенные Штаты от банкротства. Факты были неопровержимы (по крайней мере, клириками); и они доказали, что для того, чтобы получить власть спасти целую нацию от краха, — Гулду пришлось разорить несколько тысяч человек. Поэтому меня называют «аморальным, низким, животным». Никто не знает, что это я; но некоторые подозревают. Я уже считаюсь «моральным пятном» Японии у дорогих миссионеров. На следующей неделе я попробую их статьей об «Мерзости цивилизации»...

Но у меня дома есть маленький мирок из одиннадцати человек, для которых я — Любовь, Свет и Пища. Это очень нежный мир. Он счастлив, только когда счастлив я. Если я хоть немного выгляжу усталым, все умолкают и ходят на цыпочках. Это моральная сила. Я не смею ни о чем тревожиться, если могу этого избежать, — ведь другие будут тревожиться еще больше. Поэтому я стараюсь держаться правильно. Мы с моей маленькой женой отложили почти 2000 японских долларов на двоих. Думаю, я смогу обеспечить ей независимость. Когда я это сделаю, я смогу оставить преподавание, немного постранствовать и писать «зарисовки» по 10 долларов за страницу.

Всегда любящий вас,

Лафкадио Хёрн.

ЭЛЛВУДУ ХЕНДРИКУ Кумамото, апрель 1893 г.

Дорогой Хендрик, ...Вы никогда не писали более удивительного письма, чем это последнее, полное проницательных мыслей. Один из моих недостатков — полное невежество в практической житейской мудрости; например, я совершенно не умею сесть и поговорить с человеком вежливыми загадками, которые мы оба бы поняли. Весь этот мир бизнеса для меня — тайна и непостижимое чудо. Более того, это проявление умственных способностей очень тонкого порядка, столь же недоступных мне, как математика, — поэтому я не могу не уважать проявленные силы, даже если я осуждаю направления, в которых они иногда используются. Ваша зарисовка о двух людях, их встрече и психологических отношениях была просто восхитительна — и, как почти все, что вы мне пишете, доставила мне удовольствие от нового ощущения...

Ваша критика по поводу критики —— была не совсем такой, как я ожидал: правда, нам нравится думать, и мы верим, что способны причинить огромный вред, и, возможно, благодаря этой вере больше ценим свою доброту. Но я не согласен с вами в том, что это замечание нелестное. Я думаю, оно было правдивым и, в том смысле, в каком я его понимаю, прекрасным. Спросите себя, могли бы вы действительно совершить что-то, что считаете ужасно жестоким, под влиянием личной провокации — по крайней мере, после того, как утихнет первый всплеск внезапного гнева? И вы обнаружите, что не могли бы. Любая искренне сочувствующая натура — со сложной нервной системой — не может причинить боль, не испытав при этом по меньшей мере столько же, если не больше боли, чем она причиняет. Я верю, что вы могли бы убить человека при наличии справедливой провокации; но это не плохо и не жестоко — на самом деле, это могло бы быть долгом. Ужасные люди — это те, кто делает все с холодным рассудком, ледяным спокойствием, расчетом, бесконечным терпением и бесконечным удовольствием. Но способность быть таким опасным означает также низкое развитие тех качеств, которые придают сладость характеру, любезность жизни и рыцарство душе человека.

А вот и самая аморальная сторона западной цивилизации. Будучи полностью агрессивной и эгоистичной, она чудовищно развивает жесткие, холодные качества характера. Эмоциональные качества, можете заметить вы, также косвенно развиваются через страдания, которые причиняют другие; существует действие и противодействие. Да, это правда. Но ужасные люди — люди типа того управляющего — представляют собой не только постоянно растущий класс, но и ведущий — класс, имя которому Власть. Власть множится. В богатстве и роскоши умножение происходит быстро и легко. Они сравнительно менее плодовиты, чем другие классы; но цена их индивидуальности бесконечно выше, и один такой тип может пережить, переработать, перехитрить сотню эмоциональных людей — как общее правило. Конечная тенденция состоит в том, чтобы сосредоточить всю власть в руках тех, у кого нет моральных принципов. На это может уйти еще несколько столетий; но тенденция очевидна, и опасность неуклонно растет. Я думаю, Запад никогда не сможет стать таким же моральным, как Восток. Но он может стать бесконечно более порочным.

Это один из способов взглянуть на дело. О другом я писал вам в своем последнем письме — о сексуальном вопросе на Западе, о чем-то, о чем на Востоке даже не подозревают. Каковы должны быть конечные результаты этого западного поклонения Вечной Женственности? Не должно ли одним из них стать презрение к старости и всеобщее отсутствие почтения к тому, что наиболее естественно заслуживает почтения? Уже сейчас на Западе Семья почти перестала существовать.

Для восточного человека кажется совершенно чудовищным, что взрослые дети не должны жить со своим отцом, матерью и бабушкой с дедушкой, и поддерживать и любить их больше, чем своих собственных детей, жен или мужей. Ему кажется чистым злодейством, что человек не должен любить свою тещу — или что он должен любить свою собственную жену хотя бы наполовину так же сильно, как своего отца или мать. Все наше существование кажется ему отвратительно аморальным. Он счел бы достойным смерти человека, который написал —

“He stood on his head on the wild seashore,

And joy was the cause of the act;—

For he felt, as he never had felt before,

Insanely glad, in fact.

And why? Because on that selfsame day

His mother-in-law had sailed

To a tropical climate, far away,

Where tigers and snakes prevailed.”

Он прежде всего больше всего любит своего отца, затем свою мать, затем своего тестя и тещу, затем своих детей и, наконец, свою жену. Его жена не принадлежит к семье в собственном смысле слова — она чужая, не от крови предков, — как он может любить ее так же, как своих родителей!

Теперь я наполовину подозреваю, что восточный человек прав.

Для него люди Запада с их романами и стихами о любви кажутся расой очень похотливых людей. Если бы он вообще стал думать о них более благосклонно, то только из жалости — как о расе сексуально голодных существ, обезумевших от нимфомании и всех форм эротомании из-за отказа подчиняться законам природы. «Они говорят о своих женах! — они пишут романы о своих похотях! — они не содержат своих родителей! — они не подчиняются своим тещам! Поистине, они дикари!» Теперь они пишут любовные истории в Японии. Но кто эти женщины в этих любовных историях? Танцовщицы. «Если уж нужно писать истории о страсти пола, пусть он, по крайней мере, не пишет такие вещи о женах и дочерях честных людей — пусть пишет о шлюхах! Дело шлюхи — возбуждать страсть. Дело чистой женщины — утолять ее. Какие ужасно аморальные люди эти западные люди!»

— Дон Жуан — это воображение Запада. Никакого японского Дон Жуана — никакого китайского Дон Жуана — никогда не существовало и не могло существовать. Он обычный тип на родине. Но Восток также радуется избавлению от одного из самых ужасных творений западной жизни; ни одного восточного человека не преследует «Женщина, которую ты никогда не узнаешь».

Какое проклятие и заблуждение этот прекрасный призрак! Сколько жизней она делает пустыми! Сколько преступлений она вдохновляет, «Женщина, которую ты никогда не узнаешь!» — невозможный идеал, не любви, а художественной страсти, преследуемый горячими сердцами с юности до старости, всегда тщетно. По мере того как ее преследователь становится старше, она становится все моложе и прекраснее. Он ждет ее годами — ждет, пока его волосы не поседеют. Затем — без жены, без детей, пресыщенный, утомленный, циничный, мизантропичный — он смотрит в зеркало и обнаруживает, что его обманули, лишив юности и жизни. Но бросает ли он погоню? Нет! — волос Лилит — всего один — обвился вокруг его сердца, тонкая, все туже затягивающаяся золотая паутинка. И он видит ее улыбку как раз перед тем, как уйти в Вечную тьму.

А потом, наши социальные нравы! Мы на Западе никогда не говорим людям об их обязанностях. Выступают ли ораторы с речами об обязанностях? Говорит ли кто-нибудь, кроме священников, о социальных обязанностях? Но о чем мы говорим людям? Мы говорим им об их правах — «клянусь Богом!» Всегда, непрестанно, до тошноты, об их правах. Теперь говорить людям, которые ничего не знают о социальной науке, о политической экономии, об этических идеях в их отношении к вечным истинам, — говорить таким людям об их правах — это все равно что дать новорожденному ребенку бритву для игры. Или вложить заряженный револьвер в руки озорного ребенка. Или пригласить толпу мальчишек развести костер в непосредственной близости от десяти тысяч бочек с порохом. И восточный человек знает это. (Поэтому в Китае существовал закон, что тот, кто скажет или придумает что-то новое, должен быть казнен — крайний взгляд на необходимость ситуации, но не намного более крайний, чем наш собственный филистерство.)

Японцы новой школы, однако, не придерживаются китайской мудрости. Они проявляют признаки желания казнить тех, кто говорит что-то старше вчерашнего дня. Они заражаются западным моральным ядом. Они начинают любить своих жен больше, чем своих отцов и матерей; это гораздо дешевле...

Кстати, я нахожусь в мире новых ощущений. Мой первый ребенок родится, я ожидаю, примерно в сентябре. Остальная часть моей семьи приехала из Мацуэ — тесть, отец отца тоже, милый старик 84 лет. Мы теперь все вместе. Повсюду радость из-за предстоящего рождения. А меня обвиняют в том, что я кажусь недостаточно радостным. Я не огорчен. Но я надеюсь, что моему малышу никогда не придется столкнуться с жизнью на Западе, а он всегда будет жить в буддийской атмосфере.