«Средневековый разум: История развития мысли и эмоций в Средние века»

Само собой разумеется, что вкусы в чтении (или, скорее, слушании) расходились в XII веке, точно так же, как и в двадцатом. Нельзя читать старые жесты, в которых борьба, а не любовь, является поглощающей темой, не чувствуя, что аудитория, перед которой они исполнялись, была преимущественно мужской. Нельзя не чувствовать, что обратное было фактом с романами в стихах и прозе, которые составляют ту огромную массу литературы, смутно называемую артуровской. Эти две огромные группы, жесты и артуровские романы, перекрываются хронологически и географически. Хотя развитие жест было несколько более ранним, артуровские истории процветали еще до того, как жесты миновали свой расцвет; и обе были в моде по всей центральной и северной Франции. Но артуровские истории обрели приемные дома в Англии, Германии, Италии и других местах. Действительно, их ранние стадии едва ли кажутся привязанными к реальным местностям: их нравы и интересы также не были укоренены в особых традициях какого-либо определенного места.

Тон и темы этих романов предполагают аудиторию, состоящую преимущественно из женщин, и, возможно, женское авторство. Несомненно, за немногими исключениями, мужчины сочиняли и декламировали их. Но авторы-мужчины находились под влиянием вкуса, благосклонности и покровительства, а также сочувственного наводящего интереса дам. Среди первых известных сочинителей этих «бретонских» лэ была женщина, Мария Французская, как ее называют, которая жила в Англии в правление Генриха II (1154-1189). Ее младшим современником был плодовитый трувер Кретьен де Труа, о жизни которого мало что известно на самом деле. Но мы знаем, что сюжет его знаменитого романа о Ланселоте, называемого «Рыцарь телеги» (Conte de la charrette), был предложен ему (около 1170 г.) графиней Марией Шампанской, дочерью Людовика VII. Значит, он писал, чтобы угодить вкусу той королевской дамы, чья царственная мать, Алиенора Аквитанская, также была покровительницей этой куртуазной поэзии.

Это примеры, доказывающие женское влияние на сочинение этих романов. И рост этого великого Артуровского цикла представляет, par excellence, вхождение женственности в литературу рыцарства. Мужчины любят, так же как и женщины; но тема занимает их меньше, и они меньше говорят об этом. Точно так же мужчины ценят куртуазность; но на самом деле именно влияние женщины смягчает нравы. И в то время как мужская фантазия может быть привлечена тем, что является причудливым и романтическим, женщины отдаются его очарованию.

Конечно, происхождение или источник этих романов отличался от происхождения жест. Он был бретонским — он был валлийским, он был walhisch (старогерманское слово для того же самого), что означает, что он был иностранным. На самом деле, начала этих историй прекрасно приплыли из некоего «неизвестно где» (weiss-nicht-wo), которое в XII веке уже было скрыто в облаках. Когда упоминаются названия известных местностей, они имеют туманное значение. Артуровская география более неуловима, чем гомеровская.

В XII и XIII веках эти истории приняли форму в стихотворных и прозаических произведениях, в которых они существуют до сих пор. Иногда имя поэта известно, например, Кретьен де Труа; но источник, из которого он черпал, сомнителен. Вероятно, он был бретонским, и Артус однажды в Великобритании сражался с саксами, как знать. Но рост, развитие, дальнейшее сочинение «бретонского материала» (matière de Bretagne) преимущественно французское. Во Франции он растет; из Франции он переходит через Рейн, через Альпы, затем обратно к тому, что могло быть его старым домом через Британский пролив. С такой же легкостью на крыльях всеобщего человеческого интереса он преодолевает Пиренеи. Он пересек бы океан, если бы был открыт Новый Свет.

Далеко от нашей цели входить в бездонное болото критических дискуссий об источнике и истории артуровских романов. Можно сделать два или три утверждения — общих и, вероятно, довольно неточных. Мария Французская вскоре после середины XII века написала ряд коротких повествовательных поэм о рыцарских нравах и романтической любви, которые, так сказать, касаются края плаща Артура. Кретьен де Труа между 1160 и 1175 годами сочинил своего «Тристана» (историю, изначально не имевшую ничего общего с Артуром), а затем своего «Эрека» (Герайнта), затем «Клижеса»; затем свой (незаконченный) «Ланселот», или «Рыцарь телеги»; затем «Ивейн», или «Рыцарь со львом», и, наконец, «Персеваль», или «Сказание о Граале». Сколько из содержания этих поэм пришло из Бретани — или косвенно из Великобритании? Это большой нерешенный вопрос! Другой — отношение поэм Кретьена к последующим артуровским романам в стихах и прозе. И, пожалуй, больше всего оспаривается авторство (Беруль? Робер де Борон? Вальтер Мап?) этой массы артуровской старофранцузской литературы, которая не была работой Кретьена. Без длинных пролегомен было бы бесплодно пытаться упорядочить и назвать эти произведения. Артуровские темы были подхвачены немецкими поэтами высокого уровня — Генрихом фон Фельдеке, Гартманом фон Ауэ, Готфридом Страсбургским, Вольфрамом фон Эшенбахом, — и иногда лучшие существующие версии являются работой последних; например, «Парцифаль» Вольфрама и «Тристан» Готфрида. И снова отношение этих немецких версий к их французским оригиналам становится еще одной проблемой.

Что касается рыцарства этих романов, можно обратиться к поэмам Кретьена и к отрывкам из старофранцузской прозы (предположительно начала XIII века), к которым приписываются имена Робера де Борона или Вальтера Мапа. Кретьен перечисляет рыцарские достоинства в своем «Клижесе» и, говоря с естественной точки зрения жонглера, ставит щедрость (largesce) во главе их. Это, говорит он, делает человека достойным (prodome) больше, чем высокое положение (hautesce), или куртуазность (corteisie), или знания (savoirs), или благородное происхождение (jantillesce), или рыцарство (chevalerie), или храбрость (hardemanz), или господство (seignorie), или красота (biautez).

Таковы рыцарские добродетели, которые, однако, достигают своей полной ценности только с помощью того, что делает совершенным артуровского рыцаря — высокой любви к дамам, о которой вскоре будет сказано. Тем временем давайте обратимся от Кретьена к более широкому полотну старофранцузской прозы и отметим начало Артуса, как его там называют. Родословная королевского мальчика остается романтически нераскрытой до того времени, когда он объявляется королем. Именно тогда он получает все виды богатств от лордов своего королевства. Он не оставляет ничего для себя; но наводит справки о характере и обстоятельствах своих будущих рыцарей и распределяет все между ними в соответствии с их достоинством. Это добродетель щедрости (largesce).

Теперь наступает церемония посвящения его в рыцари, а затем наделения его, так сказать, высшим рыцарством королевской власти. Архиепископ, как рассказывается, «fist (сделал) Арту рыцарем, и той ночью Артус бодрствовал в главном храме (соборе) до самого дня». Затем следует церемония присяги на верность ему; но Артур еще не окончательно взял свой великий меч. Когда он облачен для мессы, архиепископ говорит ему: «Иди ищи (querre) меч и правосудие, которыми ты должен защищать Святую Церковь и спасать христианство».

«Затем процессия направилась к паперти, и архиепископ спросил Артура, таков ли он, что осмелится поклясться и обещать Богу, и госпоже Святой Марии, и всем Святым и всем Святым женщинам, спасать и поддерживать Святую Церковь, и всем бедным мужчинам и всем бедным женщинам хранить мир и верность, и давать советы всем обездоленным, и направлять (avoier) всех заблудших (desvoies), и поддерживать все права и вершить правый суд, если он пойдет вперед и возьмет меч, который наш господь избрал для него. И Артур заплакал и сказал: «Так истинно, как Бог есть господин всех вещей, да даст он мне силу и власть поддерживать то, что вы сказали».

«Он встал на колени и взял меч соединенными руками и поднял его с наковальни (l’enclume) так истинно, как если бы он ни к чему не прилипал; и тогда, держа меч прямо, они повели его к алтарю и положили его на него; и тогда они взяли его, и освятили, и помазали его, и совершили над ним все те вещи, которые следует делать с королем».

Все это хорошее рыцарство, а также надлежащий феодализм. И есть другие примеры подлинного феодализма в этих романах. Такова сцена между добрым рыцарем Фариеном и плохим королем Клодасом, где первый отрекается от своей верности последнему (je declare renoncer a vostre fief), а затем объявляет себя врагом Клодаса и заявляет о своем праве сражаться или убить его; поскольку Клодас не сдержал верность ему.

Пожалуй, нет ничего прекраснее во всех этих романах, чем история юного Ланселота, воспитанного нежной заботой Владычицы Озера. Его обучение дополняет добрые инстинкты его природы, и результатом является зеркало всех качеств рыцарства. Он благороден, он верен, он совершенен в храбрости, в куртуазности, в скромности, Владычица передает наставления об этих добродетелях его готовому духу. Нет рыцарской добродетели, которая не была бы совершенна в этом несравненном юноше, когда он отправляется ко двору Артура, чтобы там получить рыцарство и доказать, что он несравненный рыцарь и совершенный любовник. В этой старофранцузской прозе его карьера изложена наиболее полно и, так сказать, наиболее правильно. Можно отметить один или два момента.

Ланселот не является строго рыцарем Артура. Изначально он не был обязан ему верностью; и он избегал получения своего меча от короля, чтобы получить его от Гвиневры, как он и сделал. И поэтому с самого начала Ланселот был рыцарем Гвиневры, как он впоследствии стал ее признанным любовником. Следовательно, его отношения с ней не нарушали никакой его верности Артуру.

Опять же, замечаешь, что абсолютный характер любви и верности Ланселота к Гвиневре параллелен дружбе высокого принца Галахада к нему. Это имеет ту же манерную логику; она абсолютна. Ни один поступок или мысль Галахада не нарушают малейшего мыслимого требования дружбы; в то время как, наоборот, этот чудесный высокий принц не оставляет невыполненным ни одного действия, каким бы крайним оно ни было, которое может осуществить логику этой абсолютной преданности одной душе. Наконец, он умирает, думая, что Ланселот мертв; точно так же, как последний не смог бы пережить смерть Гвиневры. Несмотря на красоту преданности Галахада, ее логика и манерность едва ли пульсируют кровью мужества. Это не заставит наши глаза наполниться человеческими слезами, как это сделали слепой удар и правдивые слова, которыми обменялись Оливье и Роланд при Ронсевале.

Рыцарство — институт и весь рыцарский характер — началось с грубого и подлинного и прогрессировало к более куртуазным идеализациям. Точно так же та рыцарская добродетель, любовь к женщине, демонстрирует параллельную эволюцию, будучи частью рыцарского целого. Начавшись с естественных качеств, ее прогресс романтичен, логичен, фантастичен, даже мистичен.

Феодальная жизнь в ранние средневековые века не поощряла нежные чувства между помолвленными или супружескими парами. Главной целью каждого землевладельца было силой или политикой обеспечить свою собственную безопасность и увеличить своих вассалов и владения. Готовым средством для него было жениться на землях и крепостных в крепкой особе дочери или вдовы какого-нибудь другого барона. Брак предварялся скудным ухаживанием; и мало любви могло возникнуть между грубым мужем и высокомерной женой. Такие условия, будь то в Лангедоке, Аквитании или Шампани, делали вероятным, что высокородные мужчины и женщины будут удовлетворять свои любовные желания вне уз брака. По этим причинам, среди прочих, провансальская и старофранцузская литература, которая была средой развития чувства любви, обычно не заботилась о том, чтобы привести влюбленных к алтарю.

В литературе, как и в жизни, брак обычно является целью блаженства и молчания для любовной песни и любовной истории: достижение подавляет фиктивные элементы страха и надежды. Целые классы средневековой поэзии, такие как «об» (aube — рассветная песня) и «пасторель», не имели мысли о браке. Первый жанр провансальской и старофранцузской, а также старонемецкой поэзии — это лирический диалог, в котором чувства любовника и госпожи становятся более нежными с приближением завистливого рассвета. Последняя — это песня о веселой встрече какого-нибудь клерка или кавалера с насмешливой или уступчивой пастушкой. И все же нужно остерегаться говорить слишком категорично. Ибо в средневековой любовной литературе брак ожидается или исключается в зависимости от обстоятельств; и есть примеры романтической любви, где влюбленные благословляются священником в начале своих приключений. Но смотрит ли любовник на то, чтобы жениться на своей даме, или он уже женился на ней, или она лишь его любовница — все это дело случая, зависящее от традиционного или придуманного сюжета истории.

Как и все другие периоды, которые были артикулированы в литературе — и те, которые не были, насколько можно догадаться, — Средневековье испытывало и выражало обычные пути любви. Они не должны нас задерживать. Ибо они были включены как элементы в те интересные формы романтической любви, которые были представлены в лирике трубадуров и их более или менее сознательных подражателей, и в романтических повествованиях рыцарства. Эта литература тщательно выражает средневековые чувства, а также страсть любви. Ее идеалы черпали вдохновение из христианства и многих намеков из античности. Более того, в своем росте, наконец, два течения, кажется, встречаются. Одно возникло из моды Лангедока и куртуазных центров севера; другое было потоком фантазии и страсти, составляющим «бретонский материал».

Лангедок был романизирован до христианской эры и впоследствии не переставал быть домом выжившей латинской культуры. К XI веку замки и города удерживали веселое и аристократическое общество, на которое христианство, изъеденное ересью, ложилось легко, или, по крайней мере, радостно. Это общество было склонно к роскоши, и нежные отношения между мужчинами и женщинами интересовали его чрезвычайно. Из него, по мере завершения XI века, начинают подниматься песни трубадуров и давать выход мыслям и чувствам рыцарской любви. Эти песни процветали в течение всего XII века, а затем их ноты были раздавлены Альбигойским крестовым походом, который уничтожил красивую жизнь, из которой они возникли.

Та, кого такие песни должны были ублажать или завоевывать, часто была женой господина трубадура. Песня могла не иметь в виду ничего, кроме такого поклонения, которое одобрил бы супруг дамы; или она могла дать тонкий голос реальной страсти, которая предлагала и искала всего. Отделить искреннее и страстное от причудливого в таких песнях ни легко, ни уместно, поскольку фантазия может усилить выражение страсти или представить приятную замену. Во всяком случае, в этой очень личной поэзии страсть и воображаемые приукрашивания смешивались в стихах, которые могли тронуть сердце или тщеславие дамы.

Любовь, у трубадуров и их дам, была источником радости. Ее команды и требования делали высший закон жизни. Любовь была службой рыцарства; это была лояльность и преданность; это был благороднейший человеческий дар. Это был также источник совершенства, вдохновение высоких деяний. Эта любовь была куртуазной, деликатно церемониальной, точной и со стороны дамы требовательной и причудливой. Умеренное знание поэм и жизней трубадуров и их дам покажет, что любовь с ее радостями и болями, ее страстью, ее фантазиями и тонкими выводами составляла жизнь и дело этих мужчин и дам.

В культуре и любви к удовольствиям великие феодальные дворы Аквитании, Шампани и даже Фландрии едва ли отставали от общества Лангедока. И при этих дворах, скорее, чем в Лангедоке, куртуазная любовь встретила новое страстное течение и нашла истории, которые должны были стать ее главным средством. Это были лэ и истории, как о Тристане и об Артуре и его рыцарях, которые из Великобритании пришли в Бретань и Нормандию. Они теперь привлекали многих слушателей, которые не имели никакой части с Артуром или Тристаном, кроме любви к любви и приключениям. Мария Французская переложила некоторые бретонские лэ на старофранцузский стих. И одно или два десятилетия спустя просьба великой графини Марии Шампанской побудила Кретьена де Труа, как мы видели, переделать другие бретонские истории в манере, несколько трансформированной мыслями о куртуазной любви. Эти северные поэмы о любви и рыцарстве были написаны, чтобы угодить вкусу высокородных дам, точно так же, как трубадуры пели и все еще пели, чтобы угодить своим сестрам на юге. Южные поэмы могли повлиять на северные.

В придворном обществе Шампани и Аквитании давно уже смешивались различные этнические элементы, а приобретенные навыки, некогда бывшие чуждыми, превратились в личные качества. Сложились взгляды на жизнь, наряду со способностью их выражать. Подобным образом развились и способы чувствования. Это общество стало тем, чем оно было, под влиянием христианства и античной образовательной традиции. Оно знало «Песнь песней», равно как и истории Овидия, а также его «Науку любви», которую Кретьен первым перевел на старофранцузский язык. Возможно, его христианство познало безграничную любовь к Богу, и его смертная природа могла ощущать смертные любови столь же непреодолимыми. И вот, в начале XII века, из земель, которые были или когда-то были бретонскими, пришло изобилие волнующих и захватывающих историй о приключениях и страсти, которые прорывались сквозь сдержанность или вовсе ее не знали. Дамы, рыцари и их стихотворцы жадно внимали таким сказаниям, и не как пустые сосуды; ибо они перекраивали и вдохновляли их своими собственными мыслями о радости жизни и любви, а также мыслями о высоком служении любви и ее возвышающей добродетели для влюбленного, и, опять же, о ее путях и законах, которые должны направлять и вести ее, но никогда не подавлять.

Так вышло, что французские труверы расширили содержание этих бретонских лэ. Их романы отражали возвышеннейшие мысли и самое красноречивое чувство, относящиеся к земной стороне средневековой жизни. В этих стихотворных и прозаических сочинениях любовь обладала непреодолимой силой; она поглощала натуру влюбленного; она становилась его единственным источником радости и боли. Поэтому она не искала ничего, кроме собственного удовлетворения; она не знала чести, кроме своих собственных требований. Она была безупречна, ибо в экстазе и горе она не была подотчетна никакому закону, кроме закона своего бытия. Эта непреодолимая любовь была также высшей ценностью жизни, источником вдохновения и силы для доблестных свершений и благородной жизни. Трувер XII века создал новые концепции служения любви, а вместе с ними и страстную мысль о том, что помимо того, что люди могли совершать в надежде на плоды любви или по велению ее влечения, любовь сама по себе была силой, укрепляющей и облагораживающей того, кто любил. Мысль и чувство соединились в этом убеждении, помогая друг другу в сменяющихся ролях вдохновителя и вдохновляемого. И наконец, они становятся единым:

«За сферу ту, что шире всех вращается, / Уходит вздох, что из души исходит: / И разум новый, что Любовь, рыдая, / В него вложила, вверх его влечет».

Никто не может отделить мысль от чувства в этом стихе. Но они не всегда были слиты воедино. Средневековая фантазия забавлялась этой любовью; средневековый разум находил в ней удовольствие как в теме для рассуждений. И фантазия могла быть столь же причудливой, сколь тонко сплетенным было само рассуждение.

Литература этой любви не проводит четкой границы между любовью как непреодолимой страстью и любовью как облагораживающей добродетелью; однако эти два аспекта различимы. Первый был в меньшей степени оригинальным творением Средневековья, чем второй. Античность знала страсть, которая овладевала пораженным ею смертным, и рассматривала ее как нечто, ниспосланное мужчине и женщине, как судорожную радость, а также как пагубу. Античность также анализировала ее и показывала ее последствия, особенно физические симптомы. Много было написано о ее роковой природе; песни воспевали, как она низвергала сильных и приводила мужчин и женщин к смерти. Рассматривая эту любовь как нечто, ниспосланное человеку, античность изображала ее главным образом как безумие, наложенное подобно заклятию на того, кто в противном случае был бы в здравом уме. Но Средневековье видело, как любовь преображается в мужчине и женщине, видело, как она формирует их волю, равно как и страсть, и осознавало, что она есть их бытие. Если влюбленный не мог избежать ее или противостоять ей, то причина заключалась в том, что она была его могущественнейшим «я», а не внешним принуждением; это была его природа, а не его болезнь.

Природа, пути и законы этой высокой и облагораживающей любви были предметом глубоких раздумий и разговоров. Они излагались в педантичных трактатах, а также в рассказах, в которых порой чувствуется дыхание вселенской жизни. «Наука любви» Овидия дала идею о том, что любовь — это искусство, которому нужно учиться и которое нужно практиковать. Средневековые клирики и стихотворцы восприняли его легкое искусство всерьез, и некоторые из них составили руководства с правилами и предписаниями любви, придуманными ими самими и другими людьми, интересовавшимися подобными фантазиями. Примером служит «Цветок любви» или «Наука любви» Андрея Капеллана, который составил свою книгу незадолго до 1200 года. Он писал, склонив свою подобострастную голову, исполненный чувства авторитета в любовных делах Марии Шампанской и других знатных дам. Его книга содержит ряд любопытных вопросов, которые были представлены на рассмотрение той или иной из этих правящих дам и которые они смело решали в пользу любви. Так, по запросу графиня Мария постановила, что между мужем и женой не может быть истинной любви; и что наличие уважаемого мужа или прекрасной жены не препятствует предложению или принятию любви от другого. Живая литература любви никогда не была скована нелепостью первого утверждения, но свободно иллюстрировала дальнейший вывод, который делали и другие, помимо графини.

Андрей приводит кодекс правил любви. Он хотел бы, чтобы никто не думал, что он сочинил их сам; но что он увидел их написанными на пергаменте, прикрепленном к насесту ястреба, и завоеванными при дворе Артура доблестью некоего бретонского рыцаря. Они читаются как пословицы и, несомненно, представляют собой идеи придворного общества о куртуазной любви. Их тридцать одна — например:

(1) Брак не является уважительной причиной для отказа от любви.

(2) Кто не скрывает, тот не может любить.

(3) Никто не может любить двоих одновременно. Нет причин, по которым женщину не могли бы любить двое мужчин, или мужчину — две женщины.

(4) Свойство любви — всегда возрастать или убывать.

(9) Никто не может любить, если не движим убеждением любви.

(12) Истинный влюбленный не имеет желания обнимать никого, кроме своего (или своей) возлюбленного (co-amans).

(13) Любовь, ставшая достоянием гласности, редко длится долго.

(14) Легкая победа делает любовь презренной; трудная — ценится высоко.

(15) Каждый влюбленный бледнеет при виде возлюбленного.

(16) Сердце влюбленного трепещет при внезапном виде возлюбленного.

(18) Только доблесть (probitas) делает человека достойным любви.

(20) Влюбленный всегда полон страха.

(23) Тот, кого тревожит мысль о любви, мало ест и спит.

(25) Истинный влюбленный находит счастье только в том, что, как он полагает, доставит удовольствие его возлюбленному.

(28) Малейший проступок влюбленного пробуждает подозрение возлюбленного.

(30) Истинный влюбленный постоянно, без перерыва, поглощен образом возлюбленного.

Эти правила были проиллюстрированы в художественной литературе о куртуазной любви. Такая любовь и вдохновленные ею подвиги составляли основное содержание артуровских романов, которые стали литературным достоянием Западной Европы; и высшими примерами их излюбленной темы являются жизненный путь и судьбы двух самых знаменитых пар влюбленных во всем этом галантном цикле: Тристана и Изольды, Ланселота и Гвиневры. В первой истории любовь — это непреодолимая страсть; во второй проявляются ее качества, дарующие добродетель и доблесть. В обеих законы, запрещающие ее осуществление, оказываются попраны: в истории Тристана — слепо, безумно, без дальнейших раздумий; тогда как в сказании о Ланселоте этот конфликт порой доходит до сознания даже в сердцах самих влюбленных. Как рыцарская любовь может достичь согласия с христианским учением, будет показано далее в развитии белой и алой души Парцифаля, храбреца, медленно обретающего мудрость.

Вероятно, не было лучшей версии истории Тристана и Изольды, чем версия Готфрида Страсбургского, который около 1210 года переложил французские оригиналы в свою поэму на средневерхненемецком языке. Поэт-адаптатор излагает свои идеи о любви в пространном прологе. Очень антитетично он показывает ее горькую сладость, ее дорогое горе, ее томительную потребность; в самом деле, любить — значит томиться (идея, не чуждая Платону), и Готфрид использует слова sene, senelîch, senedaere (все из которых связаны с Sehnsucht, что означает тоска), чтобы обозначить любовь, влюбленного и его боль. Его поэма будет о двух благородных влюбленных:

«Влюбленный мужчина, влюбленная женщина».

Чем сильнее огонь любви жжет сердце, тем больше человек любит; эта боль полна любви, недуг столь благой для сердца, что ни одна благородная натура, однажды пробужденная им, не пожелала бы лишиться его части. Кто никогда не чувствовал боли любви, тот никогда не чувствовал любви:

«Любовь и страдание всегда / В любви неразделимы».

Людям полезно слушать сказание о благородной любви, да, глубоко полезно. Оно подслащивает любовь и поднимает настроение слушателя; оно укрепляет верность, обогащает жизнь. Любовь, верность, постоянство духа, честь и все прочее благое никогда не бывают столь драгоценны, как когда они помещены в рассказ о радости и боли любви. Любовь — это столь благословенная вещь, столь благословенное стремление, что никто без ее наставления не имеет достоинства или чести. Эти влюбленные умерли давным-давно; но их любовь и верность, их жизнь, их смерть будут по-прежнему даровать верность и честь тем, кто ищет их. Их смерть живет и всегда нова, когда мы слушаем это сказание. Очевидно, в сознании Готфрида история Тристана о всемогущей страсти любви несла в себе мысль о любви как вдохновении благородной жизни. И все же эта мысль не была присуща легенде и находит скудное воплощение в поэме Готфрида.

Трагическая страсть основного повествования предваряется историей родителей Тристана. Его матерью была Бланшфлер, сестра короля Марка, а отцом — принц Ривалин. Она увидела его на майском турнире, проходившем близ Тинтажеля. Она приняла его в свои мысли; он вошел в ее сердце и там носил корону и скипетр.

Она поприветствовала его; он ее. Она застенчиво начала: «Мой господин, пусть Бог обогатит ваше сердце и мужество; но я таю нечто против вас».

«Милая, что же я сделал?»

«Вы совершили насилие над моим лучшим другом» — она имела в виду свое сердце.

«Красавица, не питайте ко мне ненависти за это; прикажите, и я исполню вашу волю».

«Тогда я не буду питать к вам горькой ненависти. Я посмотрю, какое искупление вы предложите».

Он поклонился и унес с собой ее образ. Воля любви овладела его сердцем, когда он думал о Бланшфлер, о ее волосах, ее челе, ее щеке, ее рте, ее подбородке и о радостном дне Пасхи, который улыбаясь покоился в ее глазах. Любовь, сжигающая сердце, воспламенила его сердце, и вот! он вступил в иную жизнь; цель и привычки изменились, он стал другим человеком.

Печальна короткая история этих влюбленных. Ривалин погибает в битве, и при известии о его смерти Бланшфлер испускает дух, рождая сына. Руал Верный называет ребенка Тристаном, чтобы символизировать печаль его рождения.

История ранних лет Тристана привлекает читателя к талантливому, счастливому юноше. Он — радость для всех; ибо его юность — это сама куртуазность, доблесть и щедрость. Его любит, а впоследствии узнает и посвящает в рыцари его дядя Марк. Затем он отправляется в путь и мстит за смерть своего отца; после чего возвращается ко двору Марка и побеждает ирландского чемпиона Морольта. Осколок меча Тристана остался в голове Морольта; сам Тристан получил отравленную рану, которую, как сказал ему умирающий Морольт, могла исцелить только королева Ирландии, Изольда. Очень очаровательна история первого визита Тристана в Ирландию, замаскированного под арфиста под именем Тантрис. Королева, услышав о его мастерстве, приказывает доставить его во дворец, где она исцеляет его, а он в ответ становится учителем ее дочери, младшей Изольды, которую он обучает грамоте, музыке и пению, французскому и латыни, этике, придворным искусствам и манерам, пока девушка не стала столь же искусной, сколь и прекрасной, и могла писать и читать, сочинять и петь пасторели, рондо и другие песни.

По возвращении в Корнуолл он рассказал Марку о юной Изольде, а затем, по просьбе Марка, снова отправился в путь, чтобы сватать ее за него. Ирландский король обещал свою дочь тому, кто убьет дракона. Тристан совершает этот подвиг, вырезает язык дракона в качестве доказательства, а затем падает, побежденный и теряющий сознание. Мимо проезжает виночерпий короля, ломает свое копье о мертвого дракона и, проезжая дальше, объявляет, что он убил чудовище; он велит привезти огромную голову ко двору на повозке. Изольда в отчаянии при мысли о замужестве с виночерпием; ее мать сомневается в его рассказе и велит Изольде выехать и найти настоящего убийцу. Дамы обнаруживают Тристана, а при нем — язык дракона. Они доставляют его во дворец, чтобы исцелить, и юная Изольда узнает в нем арфиста Тантриса и удваивает свою добрую заботу. Но через некоторое время она замечает зазубрину на его мече и видит, что она подходит к осколку, найденному в голове Морольта, — а разве Тантрис — это не Тристан наоборот? Это человек, который убил Морольта, брата ее матери! Она хватает меч и бросается, чтобы убить его в ванне. Ее мать останавливает ее, и в конце концов она успокаивается, когда Тристан дает им понять, что важная миссия привела его в Ирландию. Между ними устанавливается перемирие, и Тристан отправляется к королю с требованием Марка руки Изольды. Затем виночерпий оказывается посрамлен, мир между ирландским королем и Марком заключен, и юная Изольда вместе со своей кузиной Брангеной готовится отплыть с Тристаном. Королева тайно передала любовный напиток на попечение Брангены, который Изольда и Марк должны были выпить вместе. Люди последовали за ними к гавани, и все плакали и сокрушались, что вместе с прекрасной Изольдой солнце покинуло Ирландию.

Изольда печальна. Она не может забыть, что именно Тристан убил ее дядю и теперь увозит ее из дома. Тристан не может утешить ее. Они видят землю. Тристан просит вина, чтобы выпить за здоровье Изольды. Маленькая служанка приносит — любовный напиток! Они пьют вместе, не вино, а ту бесконечную сердечную боль, которая станет их общей смертью. Слишком поздно, Брангена с криком бросает кубок в море. Любовь украдкой проникла в их сердца; ненависть Изольды исчезла. Они больше не были двое, но стали одним; грешница, любовь, сделала это. Они были радостью и болью друг друга; сомнение и стыд овладели ими. Тристан вспомнил о своей верности и чести, тщетно борясь против любви. Изольда была подобна птице, пойманной на птичий клей; стыд отводил ее глаза от него, но любовь влекла ее сердце. Она прекратила борьбу, глядя на него, и он также начал уступать. Они находили друг друга прекраснее, чем прежде; любовь побеждала.

Корабль плывет дальше. Потребность любви победила. Они говорят вместе о прошлом, о том, как он однажды приплыл в маленькой лодке, и об уроках: «Прекрасная Изольда, что вас тревожит?»

«То, что я знаю, тревожит меня; то, что я вижу, небо и море, тяготит меня; тело и жизнь тяжелы».

Они склонились друг к другу; светлые глаза начали наполняться из источника сердца; ее голова опустилась, его рука поддержала ее; — «Ах! милая, скажи мне, что это?»

Ответила Изольда, играя с перышком любви: «Любовь — моя потребность, любовь — моя боль».

Он ответил с болью: «Прекрасная Изольда, это грубый ветер и море».

«Нет, нет, это не ветер и не море; любовь — моя боль».

«Красавица, так и со мной! Любовь и вы — моя потребность. Госпожа сердца, дорогая Изольда, вы и любовь к вам овладели мной. Я ошеломлен. Я не могу найти себя. Весь мир стал ничем, кроме тебя одной».

«Сэр, так и со мной».

Они любили и видели друг в друге один разум, одно сердце, одну волю. Их безмолвный поцелуй был долгим. В ночи любовь-врачевательница принесла им единственный бальзам. Сладким стало плавание; увы! что оно должно закончиться.

С их высадкой на берег начинаются хитрость и ложь, к которым принуждает ситуация. Испуганная Изольда замышляла убить верную Брангену, которая одна знала правду. Через некоторое время подозрение Марка пробуждается, чтобы быть усыпленным хитростью. Заговор и контрзаговор продолжаются; влюбленные побеждают снова и снова; правда и честь, все, кроме радости любви, страха и ее вседостаточности, брошены на ветер. Даже «Суд Божий» обманут; раскаленное железо не обжигает Изольду, произносящую свою ложную клятву, которая буквально правдива. Много раз ревность Марка яростно разжигалась, только чтобы снова быть усыпленной. И все же он знает, что Тристан и Изольда — любовники. Он призывает их к себе; он говорит им, что не будет мстить, они слишком дороги ему. Но пусть они возьмут друг друга за руки и покинут его. Так, вместе, они исчезают в лесу.

Затем следует чудесная, прекрасная история о гроте любви и лесной жизни влюбленных; у них был лес и они были друг у друга, и больше им ничего не было нужно. Однажды утром они проснулись под сладкое приветствие птиц; но они услышали рог; Марк, должно быть, охотился неподалеку. Поэтому они были очень осторожны и снова подготовили обман. Марку рассказали о гроте любви в лесу. Ночью он пришел и нашел его, заглянул в маленькое деревенское окно, когда день начал брезжить. Там лежали влюбленные, порознь, с обнаженным мечом между ними. Солнечный луч, проскользнувший через окно, касается щеки Изольды, касается ее сладкого рта. Марк снова любит ее. Затем, боясь, что солнечный свет потревожит ее, он закрыл окно травой, листьями и цветами, благословил ее и ушел в слезах. Влюбленные просыпаются. Им нечего было бояться. Ложь с обнаженным мечом снова победила. Марк посылает за ними и приглашает вернуться.

Ненасытная любовь не знала ни конца, ни передышки. Немецкий поэт вынужден сделать несколько размышлений об обманах дочерей Евы, о тревогах запретной любви и о венце достоинства и радости, которым может быть любовь истинной женщины. Наконец влюбленные преданы — в объятиях друг друга. Они знают, что Марк видел их.

«Госпожа сердца, прекрасная Изольда, теперь мы должны расстаться. Пусть я не исчезну из твоего сердца. Изольда всегда должна быть в сердце Тристана. Не забывай меня».

Изольда говорит: «Наши сердца слишком долго были едины, чтобы когда-либо узнать забвение. Близок ты или далек, ничто, кроме Тристана, не входит в мое. Позаботься о том, чтобы никакая другая женщина не разлучила нас. Возьми это кольцо и думай обо мне. Изольда с Тристаном всегда были одним сердцем, одной верностью, одним телом, одной жизнью. Думай обо мне как о своей жизни — Изольда».

Роковой поворот истории уже близок: Тристан встретил другую Изольду, ту, что с белыми руками. Поэт Готфрид не завершил свою работу. Он умер, оставив сердце Тристана разрывающимся между старой любовью и новой — новой и более слабой любовью, но более актуальным предложением боли. История была по-разному завершена разными стихотворцами, во времена Готфрида и после. Лучший финал — это сохранившийся фрагмент «Тристана» Томаса Бретонского, мастера, которому следовал Готфрид. В нем раненый Тристан умирает от ложного известия о черных парусах — предательства Изольды Белорукой. Истинная Изольда находит его мертвым; целует его, берет его в свои объятия и умирает.

С того времени, когда на корабле Тристан и Изольда бросили стыд и честь на ветер, история повествует о любви, которая не знает иного закона, кроме самой себя, любви, которой не препятствует и не заставляет колебаться и сомневаться никакое повеление праведности или чести. Любовь — вот тема; сказание не имеет сочувствия или понимания ни к чему другому. Поэтому оно свободно от сознательно осознанных противоречий, присутствующих, по крайней мере, в некоторых версиях истории Ланселота и Гвиневры. В них два закона жизни кажутся на грани конфликта. На одной — более слабой — стороне: честь, верность брачным обетам, некоторое чувство добра и зла; на другой — страстная любовь, которая сама себе закон и право, имеющая свои собственные повеления и запреты; любовь, которая также является вдохновением и возвышающей силой для влюбленного; любовь, святая сама по себе и все же из-за своей высокой природы тем более фатально скомпрометированная попранными правдой и честью. В конфликте между двумя законами жизни в истории Ланселота права, потребности и сила любви поддерживают себя; однако конец должен наступить, и влюбленные доживают палинодию любви в отдельных монастырях. Чтобы эта любовь стала совершенной, она должна быть увенчана покаянием.

Кто первым создал Ланселота и кто первым заставил несравненного рыцаря полюбить королеву Артура? На этот вопрос до сих пор нет ответа. Поэма Кретьена де Труа «Рыцарь телеги» имеет своим предметом эпизод из долгой любви Ланселота к Гвиневре. Здесь, как и в других своих поэмах, Кретьен — легкий рассказчик, почти не чувствующий значимости, которая могла бы быть придана историям, полученным и искусно переделанным им. Но их значимость показана в старофранцузском прозаическом «Ланселоте», вероятно, составленном через два или три десятилетия после того, как писал Кретьен. Он содержит прекрасную историю о воспитании Ланселота Владычицей Озера и о его славной юности. Он приводит его ко двору Артура и рассказывает, как он был посвящен в рыцари — именно королева, а не король, вручила ему меч. И он любит ее — любит ее и только ее с самого начала до самой смерти. У него нет мысли служить какой-либо другой госпоже. И в своей любви ему помогает «высокий принц Галехот», самый великодушный друг, который когда-либо отдавал себя ради блага своего друга.

С самого начала любовь Ланселота — это поклонение, она свята; и почти с самого начала она нечестива. С самого начала она также является вдохновением для человека, она — его сила; она делает его несравненным рыцарем, несравненным в куртуазности, несравненным в предприятиях; эта любовь дает ему единственный взгляд, непоколебимое сердце, непреодолимую доблесть для совершения тех приключений, в которых все другие рыцари нашли свой позор — они не были совершенными влюбленными! Только благодаря своей совершенной любви Ланселоту удалось совершить то величайшее приключение в Долине ложных влюбленных — Долине без возврата для всех других рыцарей. Ланселот один всегда был и до самой смерти оставался влюбленным, абсолютно верным в действии, слове и мысли; несравненно более целомудренно преданным Гвиневре, чем ее царственный супруг. Против единства этой совершенной любви чары бессильны, а мечи и копья ломаются. И все же эта любовь, полная неправды и бесчестия, должна скрываться от того короля, который, нарушая свои собственные брачные обеты, как вела его страсть, доверял и чтил превыше всех людей несравненного рыцаря, чья несравненность была укоренена в его нечестиво-святой любви к королеве Артура.

Первый полный грех между Ланселотом и Гвиневрой был совершен, когда Артур отсутствовал в любовном приключении, которое привело его в постыдную тюрьму. Он был освобожден Ланселотом и, узнав своего избавителя, сказал с королевской благодарностью: «Я отдаю вам свою землю, свою честь и самого себя». Ланселот краснеет! Впоследствии, по отношению к Артуру, Ланселот и Гвиневра вынуждены прибегать к уловкам, почти столь же низким, как те, с помощью которых был обманут король Марк. А Гвиневра — она тоже несравненна среди женщин; совершенна в красоте, совершенна в куртуазности, совершенна в исполнении долга перед своим мужем — сохраняя свою любовь к Ланселоту! Исполнение долга Гвиневрой перед Артуром не поколеблено его возмутительным обращением с ней из-за «ложной Гвиневры», когда он отверг и пытался сжечь свою королеву. Она будет продолжать подчиняться ему, хотя он опозорил ее — и все это время, неизвестно ее возмутительному, несправедливо обвиняющему господину, как она низвергла свою и его честь с Ланселотом! Только пока она удалена от своего господина и находится под охраной Ланселота, в это время она будет верна брачным обетам; и Ланселот соглашается.

Последняя часть истории, когда с Галахадом входит аскетизм, предполагает, что несравненный рыцарь «времен приключений» был грешен. Но основная часть сказания не возлагала на Ланселота упрека за его великую любовь. Она рассказывала о любви, столь совершенной и абсолютной, какую только мог вообразить автор или составитель; и поведение Ланселота должно было быть поведением совершенного влюбленного, чьи чувства и действия должны соответствовать идее куртуазной любви и иллюстрировать ее правила. Их основополагающий принцип заключался в том, что любовь всегда должна быть абсолютной, и что каждая мысль и поступок влюбленного должны во всех случаях соответствовать самым крайним чувствам, настроениям или фантазиям, возможным для влюбленного. В прозаическом повествовании, например, Ланселот трижды сходит с ума из-за жестокости своей госпожи, жестокости, которая может показаться нам абсурдной, но которая представляет собой настойчивость обожаемой дамы при любых обстоятельствах в самом несомненном и полном преданности служении от ее влюбленного.

«Рыцарь телеги» Кретьена — это ясное воплощение идеи о том, что любовь должна быть абсолютной и ни перед чем не останавливаться; это пример куртуазной любви, доведенной до своих самых крайних воображаемых выводов. Она демонстрирует все правила Андрея Капеллана в действии. В ней Ланселот сделает что угодно для Гвиневры, покажет себя трусливым рыцарем по ее приказу или совершит подвиги оружия; он будет желать малейшую частицу ее — прядь волос — больше всего остального, что не является ею; он выбросится из окна, чтобы быть рядом с ней; занятый смертельным боем, вид ее заставляет его забыть о враге; при известии о ее смерти он тотчас стремится умереть. Конечно, его сердце ненавидит мысль о нарушении этой великой любви малейшей симпатией к другой женщине. С другой стороны, когда благодаря чудесам доблести Ланселот спасает Гвиневру из плена, она не хочет говорить с ним, потому что на одно мгновение он заколебался, прежде чем сесть в телегу, в которой не возили ни одного рыцаря, кроме того, кто был преступником и приговорен к смерти. Это было логично со стороны Гвиневры; любовь Ланселота всегда должна была быть настолько абсолютной, чтобы ни на одно мгновение не колебаться. Многое из этого экстремально, и все же едва ли нереально. Любовь Элоизы к Абеляру никогда не колебалась.

Такая любовь, властная и абсолютная, исключает все законы и требования, кроме своих собственных; она должна быть добродетелью и честью сама по себе; она не заботится о том, какое зло может причинить, пока это зло не нарушает законов любви. Очевидно, что перед ней узы брака рушатся или бледнеют до незначительности. Она сама себе санкция и не нуждается в слабом благословении священника. Поэт — как и настоящий влюбленный — может даже полагать, что любовь лучше всего проявляет себя как принцип собственной чести, когда не подкреплена браком; так, не подкрепленная и не затемненная, она стоит одна, более прекрасная, более ясная, более интересная и романтичная. Опять же, поскольку средневековый брак в высшем свете чаще был соединением ленов, чем союзом сердец, находились знатные дамы и придворные поэты, которые объявляли, что любовь может существовать только между рыцарем и госпожой, а не между мужем и женой. Брак исключает сомнения и страхи любви; нет нужды в дальнейших рыцарских услугах; и муж и жена по закону обязаны оказывать друг другу то, что между влюбленными является любезной милостью; это было мнение Марии Шампанской, это было также мнение Элоизы. В рыцарской поэзии влюбленные, когда наконец должным образом вступают в брак, могут продолжать называть друг друга ami et amie, а не женой и господином; или рыцарь может избегать брака, чтобы не остепениться и не потерять достоинство, не совершая больше приключенческих подвигов оружия, как Эрек Кретьена, пока его жена Энида не ужалила его своими словами. Несколько столетий спустя Мэлори заставляет Ланселота высказать подобное чувство: «Но быть женатым человеком я не думаю никогда, ибо если бы я был, то был бы обязан оставаться со своей женой и оставить оружие и турниры, битвы и приключения».

Если сделать скидку на разницу в теме и трактовке между артуровскими романами и частью «Романа о Розе» Гийома де Лорриса, то можно увидеть, что последняя иллюстрирует схожие принципы любви. Поэма де Лорриса — это фантазия, играющая с мыслями о любви, которые вдохновляли эти рыцарские сказания. Каждый знает ее нежный идиллический характер; — как очарователен, например, конфликт между будущим Влюбленным и Любовью, которая быстро побеждает готового уступить. Итак, он сдается безоговорочно, отдает себя; Любовь может убить его или осчастливить — «le cuers est vostre, non pas miens», — говорит влюбленный Любви, и ты вольна делать с ним, что хочешь. Затем Любовь сладостно берет свой маленький золотой ключик и запирает сердце влюбленного, после чего она может безопасно передать свои правила и советы: влюбленный должен отречься от vilanie, а также от грязной и клеветнической речи — противоположности куртуазности. Гордость (orgoil) также должна быть оставлена. Он должен одеваться подобающе и проявлять жизнерадостность; он не должен быть ни в чем скупым; его сердце должно быть отдано целиком одной; он должен переносить труды и терпеть горести без жалоб; в разлуке он всегда будет думать о возлюбленной, вздыхая о ней, поддерживая свою любовь в пламени; он будет стыдливым, смущенным и меняющим цвет в ее присутствии; по ночам он будет ворочаться и плакать от любви к ней и видеть сны о страстном наслаждении; затем, проснувшись, он будет вставать и бродить возле ее жилища, но не будет замечен — и он не забудет быть щедрым к ее горничной. Все это сделает влюбленного бледным и худым. Чтобы помочь ему перенести эти агонии, придет Надежда с ее нежными исцелениями, и Глубокая мысль, и Сладкая речь о возлюбленной с мудрым доверенным лицом, и Сладкий вид ее жилища, а может быть, и ее самой. «Роман о Розе» — это фантазия, а артуровские романы — это вымысел. В том или ином случае воображение может занять место страсти, а содержание поэмы или романа дает тип и представление теории любви.

ГЛАВА XXIV

ПАРЦИФАЛЬ, ХРАБРЕЦ, МЕДЛЕННО ОБРЕТАЮЩИЙ МУДРОСТЬ

Примеры романтического рыцарства и куртуазной любви, рассмотренные в последней главе, иллюстрируют идеалы поведения, в некоторых отношениях противоположные христианской этике. Но существует еще знаменитая рыцарская поэма, в которой романтический идеал приобрел этическую значимость и достиг с трудом завоеванного согласия с учениями средневекового христианства, и при этом не стал монашеским и не утратил своего рыцарского характера. Эта поэма повествовала о борьбе к мудрости и к миру; и победа, когда она была одержана, покоилась на самых широких средневековых мыслях о жизни и поэтому неизбежно включала примирение души со спасительными путями Бога. И все же это была битва рыцарства, выигранная на земле силой оружия, стойким мужеством и верностью всему тому, что на протяжении долгих лет человек, обретая мудрость, признавал правильным. Монах, ищущий спасения, вверяет себя Богу; человек, который сражается в мире, осознает, что его собственное усилие помогает, и знает, что Бог — союзник доблестного, а не того, кто опускает руки — даже на лоне Божьем.

Среди романов, предположительно имеющих отдаленное бретонское происхождение и каким-то образом связанных с двором Артура, было сказание о Парцифале, княжеском юноше, воспитанном в глупом неведении о жизни, который в конце концов усвоил все уроки рыцарства и стал совершенным, достойным рыцарем. Это сказание рассказывали и пересказывали. Приключения другого рыцаря, Гавейна, были вплетены в него. Возможно, французский поэт Кретьен де Труа около 1170 года в своем пересказе первым привнес в историю концепцию той вещи, того волшебного блюда, которое в ходе своих пересказов стало Святым Граалем. Кретьен не закончил свою поэму, и после него другие завершали или пересказывали историю. Среди них был один, которому не хватало гладкой легкости французского трувера, но который превзошел его и всех остальных в вдумчивости и драматической силе. Это был баварец Вольфрам фон Эшенбах. Он был рыцарем, странствовал из замка в замок и от двора ко двору и видел людей. Его щедрым покровителем был Герман, ландграф Тюрингский, который держал двор на Вартбурге, близ Эйзенаха. Там Вольфрам, возможно, сочинил свою великую поэму в первые годы XIII века. Он не был клириком и не имел церковного образования. Вероятно, он не умел ни читать, ни писать. Но он жил в лучший период средневековой немецкой поэзии, и Вартбург был центром веселой и литературной жизни. Вальтер фон дер Фогельвейде был одним из знакомых Вольфрама в его залах.

Вольфрам знал и не одобрял версию «Парцифаля» Кретьена; и говорил, что история была гораздо лучше рассказана неким Киотом, певцом из Прованса. О последнем ничего не известно, кроме похвалы Вольфрама. Возможно, он был выдумкой Вольфрама; нередко средневековые поэты ссылались на вымышленные источники. Как бы то ни было, источниками Вольфрама были французские или провансальские. В значительной степени лучшая немецкая средневековая поэзия была адаптацией французской; факт, который не мешал немецким адаптациям время от времени превосходить французские произведения, из которых они были взяты. В случае с «Парцифалем» Вольфрама, как и в случае с «Тристаном» Готфрида Страсбургского, немецкие поэмы стали великими воплощениями этих сказаний.

Поскольку наш автор был вдумчивым немцем, его стиль труден и запутан. И все же у него было воображение, и его поэма велика в кульминационных моментах истории. Это поэма о развитии героя, его духовном прогрессе. По-видимому, именно Вольфрам первым осознал глубокую значимость легенды о Парцифале. Как выбор темы, так и содержание поэмы отражают его темперамент и взгляды. Вольфрам был рыцарем и выбрал рыцарское сказание; для него рыцарские победы были естественными символами прогресса человека. Он был также человеком, живущим в мире, ценящим его дары и питающим лишь формальное одобрение аскетического отречения. Верная любовь между мужчиной и женщиной была для него величайшим благом земли, и брак не уступал безбрачию в праведности. Пусть слава, власть и величие этого мира будут предметом стремления и завоевания в верности, стойкости и правде, в служении тем, кто нуждается в помощи, в милосердии к побежденным и в смирении перед Богом, с уверенностью, что Он есть правда, верность и сила, и никогда не оставляет тех, кто повинуется и служит Ему.

«Пока две воли (Zvifel, Zweifel == сомнение) живут близ сердца, душа горька. Посрамлен и облагодетельствован человек, чье неустрашимое настроение — пестрое! В нем и небо, и ад имеют свою долю. Черного цвета непостоянный товарищ; белый — человек, чьи мысли хранят верность. Ложное товарищество годится для адского огня. Точно так же пусть женщины остерегаются, куда они несут свою честь и на кого они возлагают свою любовь, чтобы им не пришлось раскаиваться в своей верности. Перед Богом я советую добрым женщинам соблюдать правильную меру. Их крепость — стыд: я не могу пожелать им лучшего блага. Ложная получает ложную награду; ее похвала исчезает. Широка слава многих красавиц; но если ее сердце поддельное, это ложный камень, оправленный в золото. Женщина, верная женственности, пусть ей достанется похвала — не умаленная ее внешним цветом».

«Должен ли я теперь испытать и нарисовать мужчину и женщину правильно? Слушайте тогда это сказание о любви — радости и муке тоже. Моя история повествует о верности, о правде женщины женственности, о правде мужчины мужественности, никогда не дрогнувшей. Сталью был он; в борьбе его побеждающая рука все еще брала награду; он, храбрый и медленно обретающий мудрость, этот герой, которого я приветствую, милый в глазах женщин, сердечный недуг для них тоже, сам по себе — истинное бегство от злого дела».

Таков Пролог Вольфрама. История начинается в лесу, где королева Герцелойда похоронила себя со своим маленьким сыном после смерти в рыцарской битве принца Гамурета, ее мужа. Убитая горем, глупая мать пытается уберечь своего мальчика от неведения об оружии и рыцарях. Он сделал себе лук; он стреляет в птицу — ее песня умолкает. Это первая печаль ребенка, и причиной тому было детское невежество; как впоследствии юношеская глупость, а затем недостаток мудрости у взрослого человека причинят этому ребенку, выросшему большим, более длительную муку. Теперь при виде птицы у него наворачиваются слезы. Его все еще глупая мать приказывает своим слугам убить их. Мальчик протестует, и мать с быстрым ласковым жестом объявляет, что птицы будут в мире, она больше не будет нарушать Божьи заповеди. При этом неизвестном имени мальчик восклицает: «О мать! что такое Бог?» «Сын, я скажу тебе. Ярче дня Он — тот, кто принял человеческий облик. Молись Ему в нужде; Его верность помогает людям всегда. Есть другой, глава ада, черный и ложный. Держи свои мысли подальше от него и от колебаний сомнения». Прочь снова устремляется мальчик; и в лесу он учится метать охотничье копье и убивать оленей. Однажды он слышит звуки копыт. Он машет своим копьем: «Пусть теперь придет дьявол во всей своей ярости; я бы выстоял против него. Моя мать говорит о нем с ужасом; но она просто боится». Трое рыцарей скачут в сверкающих доспехах. Он думает, что каждый из них — бог; падает на колени перед ними. «Помоги, бог, раз ты можешь так хорошо помогать!» «Этот дурак преграждает нам путь», — кричит один. Четвертый, их господин, подъезжает, и мальчик называет его Богом.

«Бог? — не я; я с радостью исполняю Его повеления. Ты видишь четырех рыцарей».

«Рыцари? что это? Если у тебя нет силы Бога, тогда скажи мне, кто делает рыцарей?»

«Юный сэр, это делает король Артур; иди к нему. Он посвятит тебя в рыцари — ты кажешься рожденным для рыцарства».

Рыцари смотрели на мальчика, в котором ясно проявилось мастерство Бога. Мальчик касается их доспехов, их мечей. Принц говорит над ним: «Если бы у меня была твоя красота! Дары Бога тебе велики — если ты будешь мудро идти. Пусть Он убережет тебя от печали!» Рыцари поскакали дальше, а мальчик поспешил к своей матери, чтобы рассказать ей, что он видел. Она лишилась дара речи. Мальчик хотел отправиться ко двору Артура. Поэтому она задумала глупый план — надеть на него шутовской наряд, чтобы оскорбление и насмешка могли заставить его вернуться к ней. Она также дала ему советы, мудрые и глупые.

Итак, юноша отправлен в путь. Он уезжает; его мать умирает от горя. По мере того как его путь вьется, он находит даму, спящую в павильоне, и, следуя совету матери, целует ее и силой забирает ее кольцо; беда пришла от этого поступка глупости. Затем он встречает Сигуну, оплакивающую мертвого рыцаря. Он останавливается и обещает отомстить за нее. Она была его кузиной и, узнав его, назвала по имени и говорила с ним о его происхождении. Затем юношу направляет рыбак, пока в окрестностях двора Артура он не встречает рыцаря Итера в красных доспехах, который приветствует его, указывает путь и посылает вызов Артуру и его Круглому столу. Парцифаль теперь оказывается при многолюдном дворе Артура. Юный Ивейн первым говорит с ним, и юноша-дурак отвечает: «Бог хранит тебя — так моя мать велела мне сказать. Здесь я вижу так много Артуров; кто тот, кто сделает меня рыцарем?» Ивейн, смеясь, ведет его к королевскому павильону, где он говорит: «Бог хранит вас, благородные, особенно короля и его жену — как моя мать велела мне приветствовать — и всех почтенных рыцарей Круглого стола. Но я не могу сказать, кто здесь господин. Ему красный рыцарь посылает вызов; я думаю, он хочет сразиться. О! если бы рука короля даровала мне доспехи Красного Рыцаря!» Они окружают славного юношу. «Спасибо, юный сэр, за ваше приветствие, которое я надеюсь заслужить», — сказал король.