«Женщина в тюрьме»

Утром я пошла к заместителю начальника, и он запретил ей вмешиваться в подобные дела.

Она позволила себе еще одну демонстрацию своего милого нрава по поводу этого дела, заявив мне, что обеспечила моим женщинам несколько часов прохладного отдыха.

IX. ПОСТОЯЛЕЦ НА ХЛЕБЕ И ВОДЕ.

Однажды вечером, когда женщины входили в тюрьму, я заметила среди них большое волнение и беспокойство. Я услышала сбивчивые, путаные разговоры о том, что кровати выносят из камер.

Две или три женщины вышли из строя и заглянули в свои комнаты, чтобы проверить, вынесены ли из них кровати. Среди них была женщина по фамилии Каллахан.

Я слышала о ней как об отчаянной особе, но в тюрьме она вела себя хорошо.

Это была высокая, дородная женщина с громким голосом. Заглянув в свою комнату и увидев, что кровати нет, она повернулась ко мне и спросила:

— За что у меня забрали кровать?

— Я не знала, что ее забрали.

Она пристально посмотрела на меня минуту, затем понизила голос и спросила:

— Вы хотите сказать, что не знали, что мою кровать вынесли?

— Да, Каллахан, я хотела сказать, что не знала, что вашу кровать забрали. Возможно, вы ошибаетесь, может, ее и не выносили.

— О, нет, вынесли; я видела голые прутья.

— Пойдемте, Каллахан, ведите себя как хорошая женщина! Сначала идите в свою комнату и проверьте, прежде чем спрашивать, почему это сделано.

Она вошла в свою комнату. Остальные женщины были в своих. Я позвала:

— Второе отделение!

Все остальные закрыли свои двери.

— Закройте свою дверь, Каллахан! — ласково позвала я.

— Нет, мэм, не закрою. Я ничего не имею против вас, но я не буду закрывать дверь и не буду спать на прутьях. Вы знаете, кто на меня донес и за что у меня забрали кровать?

— Нет, не знаю.

Я была вынуждена оставить ее стоять в дверях и обойти тюрьму с другой стороны, чтобы проследить, как запирают остальных заключенных.

Как только я оставила Каллахан, она начала неистовствовать: — Клянусь святым Иисусом, я не буду спать на прутьях. И я узнаю, кто на меня донес и за что на меня донесли — эта жалкая кучка...

— Каллахан, прекратите! — я оббежала вокруг и крикнула.

Ни одна из надзирательниц мастерских не появилась, и мне сказали, что это потому, что они боятся насилия со стороны Каллахан.

— Нет, не прекращу! Я сделаю что-нибудь, чтобы меня заперли. Я не буду спать на прутьях. Это Хардхэк на меня донесла. Жаль, что я ее не пришибла!

— Нет! Нет! Это Тингсли, — сказал голос, который я не узнала.

— Хардхэк заварила кашу, а Тингсли ее расхлебывала. Она стоит за всем тем дьявольством, что здесь творится.

Затем она начала тираду из ругательств и проклятий, от которых у меня уши завяли.

Через несколько минут появился заместитель начальника.

— Ваш ключ № 1, — сказал он мне и направился к комнате Каллахан.

Я достала его и последовала за ним.

— Теперь, господин заместитель, — сказала она ему, когда он подошел к ней, — вы знаете, что я не буду спать на прутьях. Вы могли бы запереть меня сразу, если собираетесь меня наказывать. Но вы должны сказать мне, за что. Я ничего не делала, кроме как разговаривала на прогулке, а все так делают.

Заместитель ничего не ответил, но я видела, что он застегнул пальто, словно ожидая насилия. Впрочем, она мирно пошла в свою одиночную камеру, но всю дорогу умоляла заместителя сказать ей, за что он ее запирает.

Когда она увидела, что я стою рядом с заместителем, она спросила меня, где Хардхэк и Тингсли.

— Я не знаю, их сегодня вечером не было в тюрьме.

— Они боятся прийти, но я бы не тронула этих бедных маленьких ягнят. Они знают, что виноваты, и знают, что меня заперли ни за что.

— Мне дать ей хлеба и воды сегодня вечером? — спросила я заместителя, когда он повернулся, чтобы уйти.

— Да.

Я знала, что вода будет приятна бедняжке.

Я хотела спросить заместителя, говорила ли Каллахан правду, но мое собственное сознание подсказывало мне, что говорила. Я научилась уважать этого человека и не могла вынести мысли, что он скажет, что был соучастником такой несправедливости, хотя знала, что это его долг как подчиненного офицера — делать то, что он сделал.

Я не могла не задаться вопросом: разве девушке не должны сказать, за что ее наказывают? Была ли она «предупреждена»? У бедняжки не было никакой защиты от такой несправедливости.

Именно это она тоже прокручивала в уме. Когда я дала ей хлеб и воду, она сказала мне:

— Послушайте, ну разве не должны они сказать мне, за что меня наказывают?

— Вы не должны задавать мне такие вопросы. Не мне судить о том, что делает начальник.

Она была полна решимости узнать мое мнение, поэтому задала свои вопросы по-другому.

— Если бы вы на меня донесли, разве вы не сказали бы мне, за что?

— Конечно! Я бы, наверное, хорошенько отругала вас, прежде чем наказывать.

— Если бы вы собирались наказать меня просто так, как вам вздумается, за разговор на прогулке, вы бы заперли меня здесь на два дня и две ночи?

— Возможно, нет, но откуда вы знаете, что вам придется оставаться здесь два дня и две ночи?

— Потому что их никогда не запирают на меньший срок.

— О'Брайен и Макмаллин сидели только один день и одну ночь.

— Это потому, что вы вымолили их освобождение. А за меня никто не заступится. Скажите! Вы бы заперли меня здесь за разговор на прогулке?

— Возможно, нет, но вы знали правило и нарушили его — именно за неповиновение вас наказывают.

— Очень многие из них разговаривали — они все разговаривают, но никто из них не был наказан, кроме меня. У них ко мне неприязнь — разве это правильно?

— Возможно, это ваша ревность, Каллахан.

— Нет, это не так. Мы разговаривали вчетвером. Если Тингсли видела одну, она видела нас всех.

— Возможно, вас наказывают не за это.

— Вы не узнаете? Вы не спросите Хардхэк?

— Нет, я не хочу.

— Вы ее боитесь?

— Нет!

— Вам нравится эта женщина?

— Она для меня никто. Но если бы я задала ей вопрос о том, что меня не касается, я могла бы не получить вежливого ответа.

Я быстро приходила к выводу, что мне будет невозможно участвовать в осуществлении такой системы управления.

На следующий день я поговорила с заместителем о том, чтобы выпустить ее. Он покачал головой.

— Если бы она была одной из ваших женщин, и вы бы отвечали за нее, я, может быть, и согласился бы.

Когда два дня истекли, он передал мне распоряжение выпустить Каллахан в шесть часов. С часами в руках я не отложила это ни на минуту. Когда я провожала ее в комнату, я спросила:

— Почему вы предпочли пойти в одиночную камеру, а не спать на прутьях?

— Если я сплю на прутьях, я теряю столько же времени и должна работать весь следующий день. Если я не могу спать в своей кровати, я не буду на них работать.

— Не думаю, что в одиночной камере много отдыха.

— Нет, но я и денег им не зарабатываю.

Это был расчетливый ответный удар.

— Каллахан, я сама повернула ключ в одиночной камере и держала вас там — почему вы не злитесь на меня?

— Вы сделали это не из злости — вы никогда не делали мне ничего плохого. Если бы они наказывали меня только тогда, когда я заслуживаю, я бы не злилась.

Я не знала, как упрекнуть эту женщину. — Каллахан, будьте такой же хорошей женщиной в мастерской, как со мной.

— Я постараюсь, но они пробуждают во мне дьявола. Хотела бы я, чтобы вы перевели меня на кухню.

— Я постараюсь.

X. ПРИБЫТИЕ.

Окна кухни были из матового стекла. Они были сделаны так, чтобы открываться сверху, но их нельзя было поднять снизу.

Когда их открывали, я замечала, что молодые женщины, если я отходила на минуту, запрыгивали на подоконник, который был глубокой нишей, и стояли, глядя наружу. По тому, как они это делали, и по испуганному взгляду, который они бросали на меня, когда их заставали, я поняла, что это нарушение правил.

Но никто не сообщал мне о таком правиле, и я не считала нужным спрашивать. Я не видела никакого вреда в том, что они смотрят через решетку на траву, деревья и цветы на территории. Положительная польза могла быть в том, чтобы изменить ход их мыслей. Если они стояли дольше, чем я считала нужным, я отправляла их сделать что-нибудь для меня.

Однажды Энни О'Брайен забралась на подоконник в мое отсутствие на кухне, и когда я вернулась, она упражнялась в описании того, что видела, для развлечения остальных.

Окно, в которое она смотрела, выходило на двор, контору и дорожку, через которую публика входила в здания.

— Прибытие, прибытие! — громким шепотом позвала Энни.

— Кто это? Мы кого-то знаем? — спросила одна из девушек, которую привезли вместе с ней.

Я на минуту встала за печь, чтобы заметить, что происходит.

— Да, там Том Тикет. Интересно, что он натворил.

— Ничего нового, конечно! Им понадобился плотник, вот они и послали за ним. Плотника уволили на днях, и я слышала, как один из мужчин сказал, что через несколько дней у них будет другой — они точно знали, где найти одного из лучших в городе.

— Ты хочешь сказать, Лисетт, что они могут привести сюда человека в качестве заключенного, потому что им нужен плотник? — спросила я.

— Да, мэм. Они знают, что он пьет, и могут это доказать, но им не нужно слишком много людей сразу, поэтому они позволяют ему гулять, пока он не понадобится; тогда они его арестовывают и привозят сюда.

Мое лицо, должно быть, выражало полное отвращение, которое я испытывала к такой работе. О, давайте очистим наши окрашенные гробы! Разве нет достаточно работы в наших собственных границах, чтобы занять наших христианских мужчин и реформирующихся женщин! Нам не нужно ехать за границу за работой, когда у нас в собственных жизненно важных органах такие гноящиеся язвы. Ради самого стыда, давайте очистим эти места! — таковы были мои мысли.

Это был еще один повод для бойкой Энни О'Брайен высказаться; и такие случаи она никогда не упускала.

— Половина тех, кто сюда попадает, — сказала она, — ничего не делали, когда их привезли. Мой приход, когда я пришла, был подстроенным делом.

— Что ты под этим подразумеваешь?

— Полицейскому заплатили, чтобы он меня забрал. Я сидела в магазине около девяти часов вечера, когда он вошел и велел мне следовать за ним.

— Кто его подговорил?

— Человек, который держал салун, заплатил ему пять долларов, и он это сделал. Любой полицейский заберет человека за пять долларов. Когда я пришла сюда, я не делала ничего плохого; но, конечно, они знали, что я делала раньше.

— За что салунщик хотел, чтобы тебя забрали?

— Потому что я не хотела на него работать. Он пытался затащить меня туда, а я не пошла.

— Почему ты не пошла? Разве не было бы лучше для тебя зарабатывать честным трудом?

— Честным трудом! Мне пришлось бы идти с любым мужчиной, с которым он скажет, если бы я туда пошла, а я предпочитаю выбирать друзей сама.

— О, Энни, как ты можешь стоять здесь и рассказывать это? Я думаю, твое сердце должно разрываться от горя, когда ты думаешь об этом!

— О, пустяки! Это ничего, когда привыкнешь! — сказала Лисетт и, щелкнув пальцами при мысли, которую вызвала О'Брайен, выпорхнула из комнаты. Но, несмотря на это, я видела, что она подавилась, когда говорила это, и слезы выступили у нее на глазах.

— Я еще не совсем привыкла к этому, чтобы дойти до такой степени, — сказала О'Брайен.

А где те мужчины, которые делают этих женщин такими, какие они есть? — спросила я себя. Спокойно ходят по улицам вне страха закона. В тот момент я могла бы запереть все человечество в одиночные камеры и кормить их хлебом и водой, не испытывая ни малейшего укола совести. Неужели нет спасения от этого положения вещей, когда слабые страдают за грехи сильных? Если человек не встретит своего наказания здесь, он будет нести его со временем до суда, где у него не будет власти скрыть свои виновные деяния или переложить свое наказание на беспомощных.

Это размышление не удовлетворило меня в то время. Более скорое возмездие лучше подошло бы к греху. Такое, которое причинило бы ему немедленные страдания и муки, подобные тем, что выпали на долю его жертв.

Энни снова повернулась, чтобы посмотреть в окно.

— Только одна женщина катается в шикарной карете правительства. Упражнения в этой карете отлично помогают от диспепсии.

— Ты ее знаешь? — спросила Аллен.

— Нет! Она тюремная птица, я знаю по ее виду. Она приехала из Высшего суда; у нее будет долгий срок. Она идет через кухню.

Энни спрыгнула вниз, чтобы посмотреть на нее, и все остальные последовали за ней к двери, которая была открыта в сад, чтобы мужчины могли принести хлеб к ужину.

— Назад! Вам не обязательно приветствовать ее.

У вновь прибывшей вуаль была плотно опущена на лицо; но я видела, что она молода и очень хороша собой.

В отсутствие женщины-приемщицы я приняла ее от клерка и проводила в приемную, где с нее сняли собственную одежду и поместили в ванну. Когда ее тщательно вымыли и вытерли, ее одели в униформу этого места и отправили в мастерскую.

Там ее способности были испытаны, и ее назначили на работу, к которой она была лучше всего приспособлена.

Одежду, которую она сняла, аккуратно сложили, положили в отдельный мешок и пометили, чтобы вернуть ей, когда она выйдет из тюрьмы.

Когда я вернулась на кухню, мои девушки уже выяснили, кто эта новая заключенная, какой у нее срок и за какое преступление ее посадили.

Как факты распространились за такое короткое время, для меня оставалось загадкой.

XI. ВНУТРЕННЕЕ УПРАВЛЕНИЕ.

При определении способностей заключенных миссис Супервайзер была полезна.

Ее первой заботой было выяснить, какой срок у женщины. Это определяло одну квалификацию для ее собственной службы. Если срок был на два или три года и в ее собственной семье должна была появиться вакансия, женщина могла претендовать на место там, при условии, что ее можно было обучить необходимой работе.

Эта забота была проявлена, чтобы избавить себя и свою экономку от хлопот с заменой.

Надзор за ведением хозяйства был любимым занятием супервайзера, и экономке повезло, что у правительственного суперофициала было одно любимое дело. Благодаря этой привязанности она спала на два с половиной часа дольше по утрам, чем остальные из нас.

Ее не будили до половины седьмого; но я открывала ее женщин в то же время, что и остальных.

Я была рада, что ей так повезло; но я не видела справедливости в таком порядке.

Со временем я обнаружила, что это система взаимных одолжений. Однажды утром я пришла на завтрак, а на столе не было молока.

Кэти, девушка, накрывавшая на стол, подошла к холодильнику, стоявшему в комнате, чтобы принести мне немного. Она только положила руку на миску, как экономка быстрым движением остановила ее.

— Мне нужны эти сливки для завтрака начальника! — прошептала она.

Она взяла миску, перелила сливки в один кувшин, вылила снятое молоко в тот, что держала Кэти, и отправила его мне.

Я не была особенно заинтересована в том, чтобы пить снятое молоко в чае, чтобы начальник мог получить сливки; но я полагала, что это каким-то образом способствует поддержке учреждения; или что был приказ совета директоров на этот счет, поэтому я не жаловалась. На самом деле моей политикой было не делать вид, что я замечаю, что происходит в таких пустяковых делах — пустяковых для супервайзера, вероятно, какими бы они ни были для младших офицеров.

Прежде чем я узнала время подъема экономки, я несколько раз заходила на ее кухню по делу, прежде чем она вставала.

Я всегда заставала женщин за красивой вышивкой. Они не могли заниматься работой по дому, потому что у экономки были ключи, и она не вставала, чтобы открыть кладовые и выдать вещи для работы. Но не могло быть никакого ослабления их труда по этой причине. Они должны были вставать и работать.

Однажды утром Мэри Хартвелл попросила меня посмотреть список и проверить, есть ли там ее имя.

Имена женщин, которые должны были выйти в течение месяца, с датой дня, когда они должны были быть освобождены, передавались приемной надзирательнице первого числа месяца.

Женщины обычно очень точно вели учет своего времени, но все же они беспокоились, чтобы их собственные расчеты были подтверждены тем, что их имена внесены в список на освобождение.

— Если вы, пожалуйста, посмотрите для меня, я сделаю что-нибудь для вас после того, как выйду.

— Что-нибудь для меня, Мэри! О, нет! Я посмотрю для вас, когда пойду в прачечную сегодня.

Ее замечание привлекло мое внимание к ее работе. Я увидела, что она делает прекрасную вышивку. Когда она увидела, что я заметила это, она подняла ее и продемонстрировала с большой гордостью.

Это была кокетка для ночной рубашки, из льна, с элегантным и сложным узором.

— Для кого вы это делаете? — спросила я.

— Это для миссис Минс. — Это была экономка.

Вот для чего вы встаете за два с половиной часа до того, как она встает, подумала я.

— Сколько вас таких, кто может делать такую работу? — спросила я.

— Пятеро из нас могут делать такую, и мы все можем делать тонкую строчку, или вязать крючком, или какую-то другую тонкую работу иголкой.

Их было десять человек, чтобы выполнять работу в комнатах экономки и комнатах супервайзера. Целый набор талантов!

— Вы должны увидеть работу Энн Хортон. Она делает все виды красиво. Она остается наверху и работает все время. У нее был срок три года; он почти вышел. Вашим глазам было бы приятно увидеть груды и груды красивых вещей, которые она сделала для жены начальника и молодых леди. Наволочки, кокетки, ленты и юбки.

— Она вышивала все время в течение трех лет?

— Да, мэм, и хорошее шитье.

Я подумала, что три года тяжелого труда, с пяти утра до восьми вечера, должны были накопить довольно большую сумму стоимости такой работы, помимо того, что делалось с интервалами по два или три часа за раз другими девятью женщинами.

Супервайзер могла бы проявить свою бережливость в поддержке учреждения, очень выгодно продавая эту вышивку, как она предлагала сделать с изъеденными молью тряпками. Делая это, она могла бы избежать необходимости давать офицерам снятое молоко в их чай.

Я сделала вывод, что этот трехлетний труд был привилегией, принадлежащей должности супервайзера. В дополнение к своей зарплате она делала выгодное дело из своей синекуры. Гораздо больше выгоды доставалось ей, чем учреждению, от наличия такого сотрудника.

Супервайзер чего? Своего собственного хозяйства. Самое лучшее занятие для женщины, если у нее есть семья.

XII. ВОСКРЕСЕНЬЕ.

Это было воскресное утро. Воскресенье было нашим самым загруженным днем, потому что наши приемы пищи были так близко друг к другу.

Нам разрешалось спать на один час больше в это утро, чем в другие. Я проснулась в обычное время, но удобно устроилась отдохнуть снова, надеясь получить его. Дзинь, дзинь, прозвенел звонок над моей головой. Я не обращала на него внимания некоторое время. Грохот, грохот, грохот издавала эта шумная вещь целых десять минут. К тому времени раздражение вытеснило всю сонливость.

Я поклялась про себя, что заглушу его в следующую субботу вечером в отместку за несвоевременный вызов. Сначала я решила игнорировать вызов. Он, должно быть, звонил по привычке.

Следующая мысль, которая пришла в голову, подняла меня на ноги. Возможно, был издан новый приказ и представлен на одобрение совета в этот ранний час. В таком случае августейший мандат нельзя было игнорировать. Я встала, открыла своих женщин и заставила их работать.

Звонок так рано оказался ошибкой сторожа, который был новичком, который, боясь опоздать, дал мне это несвоевременное предупреждение. Я судила по этому обстоятельству, что приказы были так же четко даны, а обязанности так же определенно распределены на той стороне, как и на нашей.

Я жалела об этом часе потерянного отдыха как для себя, так и для моих женщин. Я жаждала отдыха; а мои женщины были доведены до полного истощения.

В воскресенье всех женщин открывали в шесть часов. Их вызывали из комнат в том же порядке, что и в другие дни, они оставляли свои сковородки и кварты, в которых они брали ужин в свои камеры накануне вечером, у проема, когда выходили. Их маршировали в мастерскую, чтобы умыться и одеться к часовне. Пока их не было, их посуду мыли, а их завтраки клали в них, чтобы отнести в их комнаты, когда они вернутся в них.

В девять их маршировали в часовню, где они оставались до половины двенадцатого или двенадцати, когда они возвращались, чтобы пообедать, и оставались в своих камерах до половины второго. Затем они снова шли в часовню и возвращались в три, чтобы взять свои ужины в свои комнаты и быть запертыми.

После этого присутствие только одной надзирательницы требовалось в тюрьме. Одна из других трех должна была оставаться на территории. Две могли идти, куда хотели.

Воскресный завтрак и ужин состояли из хлеба, каши и ржаного кофе, так же как и в другие дни. Обед состоял из жареной говядины, которую готовили в пекарне и присылали нам, чтобы нарезать и подать.

Подливку нужно было сделать на кухне, а картофель приготовить на пару: мясо и картофель положить в сковородки, а подливку налить поверх них.

Чтобы доставить это мясо по назначению, требовалась острая забота с моей стороны. Были дополнительные женщины, присланные из прачечной, чтобы помочь в воскресенье. Они, вместе с моими собственными, были одержимы желанием завладеть большей частью этой редкости.

Они придумывали всякие изобретения, чтобы выманить меня из комнаты, пока его нарезали, чтобы спрятать часть его для собственного использования на следующий день и для своих любимцев среди заключенных.

Сначала они могли навязать мне свое невежество, но к этому времени я узнала, как именно двести восемьдесят фунтов мяса разделятся на около четырехсот человек. Я узнала их «трюки и манеры» также, так что стало невозможным для них отвлечь меня от моей цели, которая заключалась в том, чтобы увидеть его поровну разделенным.

— И конечно, мэм, — сказала Бриджит О'Халлоран; — нам нужны ведра из больницы.

Чтобы получить ведра, я должна была выйти к внешней двери, свистнуть в свисток, чтобы позвать бегуна, подождать, пока он придет, а затем заказать свои ведра. Намек был как раз вовремя. Аллен взяла первый кусок на свою вилку, чтобы начать нарезать. Я сказала ей:

— Не режьте это мясо, пока я не вернусь, ни одного ломтика.

Затем я заказала ведра и хлеб — все, что потребуется до обеда, и заняла свое место за столом с решимостью не быть отвлеченной от него под любым предлогом.

Запах мяса для бедных, полуголодных существ был очень аппетитным, и они ходили вокруг, подбирая кусочки, которые падали, пока его нарезали.

— Пожалуйста, мэм, дайте мне кость — хотя бы самый маленький кусочек кости! — был крик, постоянно звучавший в моих ушах. И кости я была вынуждена отдавать их настойчивости, как только они освобождались от мяса.

Удержать их пальцы от этого мяса было как сражаться с орлами за мертвую тушу.

Способы Бриджит О'Халлоран были подозрительны. Я думала, что она ускользнула от моей бдительности и спрятала часть его вопреки мне. Я следила за ее движениями остаток дня.

Я заметила, что она посещала сарай очень часто. Если она была мне нужна, я была постоянно вынуждена посылать за ней. Наконец я подумала, что пойду сама и посмотрю, каким притяжением этот старый сарай внезапно овладел.

Когда я обнаружила ее, она наклонилась посреди здания без какой-либо видимой цели.

— Бриджит — вы мне нужны на кухне в этот момент!

Она копалась в своем чулке. Я стояла, глядя на нее, пока она, по-видимому, поправляла его.

— Что случилось с вашим чулком, Бриджит?

— Ничего, мэм!

Она покраснела, смутилась и начала с верхом его в руке. Я позволила ей пройти передо мной, чтобы получить лучший вид на то, что происходит.

Из того проблеска, который я получила от ее ноги, я подумала, что она следовала моде — в принятии ложных икр. Торопя ее, я испортила правильную регулировку их, и они соскользнули к ее лодыжкам. Я намеревалась исследовать дело, когда доберусь до кухни; но объяснение пришло случайно.

Чтобы сделать больше скорости, когда я торопила ее передо мной, она отпустила верх своего чулка, вес того, что было в нем, привел его вниз над ее обувью, и выпало два или три ломтика мяса. Причина ее неуклюжести в движении была объяснена, также ее частых отсутствий. Она хитро ускользала ломтик за ломтиком, по одному за раз, и ходила в сарай, чтобы спрятать их в том безопасном месте.

Под моими глазами, когда я стояла, глядя на это мясо, она сделала это.

— Стоп! подберите свое мясо, Бриджит!

— Это не важно, мэм!

Ее лицо пылало разочарованием и подавленным гневом, и слезы наполнили ее глаза.

— Стоп, и подберите это мясо!

Она сделала это.

— Теперь посмотрите мне в лицо!

Это была трудная команда для нее выполнить; но она посмотрела на меня.

— Поймана с поличным в краже! Вы не намерены обращаться со мной лучше, чем вы делаете с кем-либо еще?

— Я не имела в виду это против вас — действительно я не имела!

— Каждое правило, которое вы нарушаете, есть что-то сделанное против меня.

— Я полагаю, вы донесете на меня; но я была ужасно голодна.

— Остальные заключенные ужасно голодны; вы не хуже их, когда делите поровну с ними; но если вы грабите их, чтобы помочь себе получить больше, чем они имеют, вы делаете их хуже.

— Я не думала об этом. Я работаю тяжело, и я зарабатываю хороший заработок, и я намерена получить его, если бы могла. Это стыд для меня ходить голодной, когда я работаю так тяжело.

— Если вы крадете еду здесь, Бриджит, вы крадете ее у своих сокамерников, не у учреждения. Есть только столько разрешено для вас всех, и остальные не получат больше, никаким образом, если вы берете это у них. Они должны обходиться без, если вы имеете это; и они работают так же тяжело, как вы, и получают не больше за это.

— Это делает меня ужасно злой думать, что я работаю так тяжело, и не получаю никакой платы за это.

— Тогда вы не должны приходить сюда. Вы были здесь раньше, и вы знали точно, как это было, прежде чем вы сделали зло, которое привело вас сюда. Вы были посланы сюда работать тяжело, ни за что, для наказания.

— Другие делают хуже, чем я, и они не приходят сюда. Если те, кто поместил меня сюда, имели свои долги, они были бы здесь тоже!

Это был постоянный ответ.

— Может быть; но как вы собираетесь помочь этому? Вы будете иметь около столько, сколько вы можете сделать, чтобы позаботиться о своем собственном деле. Только подумайте о том, что вы делали; грабя другого человека, так же плохо, как вы. Вы должны иметь жалость друг к другу, если никто другой не имеет жалости к вам! Вы должны уважать права своих сокамерников — они не сделали вам никакого вреда!

— Я буду; но я была так голодна, и мясо пахло так хорошо; и я не думала о них. Если бы вы работали, как я, и были действительно голодны, и видели мясо, разве вы не взяли бы его?

— Я не знаю, Бриджит; я не имела искушения.

Слово искушение звучало из других слов, которые я использовала, страшно громко, когда я произносила его. Хороший ломтик жареной говядины был сильным искушением для тех голодных женщин. Им разрешалось достаточно, чтобы дразнить, но не чтобы удовлетворить их.

Будучи удерживаемыми без достаточного количества, чтобы удовлетворить их голод, они были ведомы в грех, если это грех для них помочь себе больше, чем их доля. Они были ведомы нарушить правила, которые включали наказание, если они были обнаружены. Это, безусловно, подорвало бы их здоровье работать так много часов, как они были обязаны без подходящего количества еды, чтобы произвести восстановление.

— Вы достаточно голодны, чтобы съесть это мясо после того, как оно было в вашем чулке, и на этом полу?

— Да, мэм; это не повредило его нисколько. Я съем его, если вы дадите его мне.

— Ешьте его!

Она смахнула пыль с него своей рукой, разорвала его своими пальцами и положила его в свой рот.

— Бриджит, не берите никогда больше, и не прячьте его без моего ведома.

— Нет, мэм; и вы не донесете на меня теперь.

— Я дала вам мясо. Как я могу донести на вас?

— Спасибо!

— Если вы когда-нибудь так голодны, не кладите ничего для себя без спроса меня!

— Нет, мэм!

Возможно, она не будет. Страх наказания, в одиночной камере, не удержал ее от взятия мяса. Возможно, жалость к своим сокамерникам не будет; ни желание угодить мне.

В тот вечер я слышала, как надзирательницы обсуждали музыку квартетного хора в часовне тюрьмы.

— У вас наемный хор? — спросила я.

— Да, и орган?

Эта информация звучала странно в контрасте со скудными обедами и одиночными камерами.

Где приходит хвала Богу?

XIII. ЖИЗНЬ СРЕДИ НИЗШИХ.

После того, как кухня была приведена в порядок, в то воскресенье днем, я собрала женщин вокруг себя и прочитала историю им, из религиозной газеты.

Я также прочитала им одну из притч Спасителя. Затем, я разговаривала с ними, чтобы выяснить, какие идеи они питали о себе, и жизнях, которые они вели.

— За что вы здесь, Сара? — спросила я умную, яркую, активную женщину. Так как она была среди заключенных, она называлась смелой; но если бы она работала снаружи, она была бы названа умной, способной женщиной. Если бы какое-либо внимание было обращено на ее способы, она была бы просто замечена как независимая.

— За кражу в магазине, мэм; и с вскидыванием головы, которое было предназначено, чтобы отразить упрек, она добавила: — Когда я выйду отсюда, я сделаю точно так снова. Я возьму пять долларов за каждый день, который они оставили меня здесь.

— Тогда вы будете обнаружены, и привезены обратно снова.

— Нет, мэм! Я буду следить за этим.

— Вы не можете; вы можете быть уверены, что ваш грех найдет вас. Если вы нарушаете заповедь Божью, 'Не укради', Его глаз на вас, Он увидит это, и наверняка накажет вас за это. Это может быть приходом сюда, и это может быть каким-то другим способом.

— Я рискну всем, что Он сделает мне, если я не попаду в руки полиции, и не попаду сюда.

— Это мой случай, — сказала Бриджит. — Господь знает точно, как бедны мы, и как трудно нам ладить; и Он знает, как богатые люди давят на нас, и Он жалеет нас. И Он знает, как они лгут, и жульничают, и крадут друг у друга — и Он не накажет нас больше, чем Он делает их.

«Вам не будет никакого дела до того, что они делают друг с другом или что Он делает с ними. Вам не придется отвечать за их проступки или быть наказанной за них. Вы будете страдать только за те заповеди, которые нарушите сами».

«Мы попадем в их компанию, где они не смогут важничать перед нами; и это будет большим утешением. Надеюсь, я буду там, когда некоторые из них предстанут перед судом».

«Если вы там окажетесь, у вас может быть достаточно своих дел, чтобы заниматься только ими».

«Если бы я была в самом дальнем углу кухни дьявола, я бы все равно нашла время посмотреть, как их посыпают серой».

«Тише, Бриджит! Это месть!»

«Мы ничего не можем с этим поделать, — сказала всегда готовая к ответу О'Брайен. — Я бы хотела отплатить им за то, что они со мной сделали. Разве вы не думаете, что у нас есть человеческие чувства? Только подумайте, сколько я натерпелась в одиночной камере из-за этой жалкой Хардхэк. Разве я не заставила бы ее страдать в ответ? Я бы избила ее до полусмерти при первой же встрече, если бы не риск получить еще один срок. Одна девушка действительно сильно ее поколотила и расцарапала ей лицо; за это она получила еще шесть месяцев».

«О Энни, это дурной нрав!» — но я решила изучить ее еще глубже. — «Я не понимаю, почему одна только мысль о наказании должна вызывать у вас такой гнев. Это я вас наказала. Что могло бы заставить вас ударить меня?»

«Ничего на свете, мэм! Я бы встала между вами и ударом, даже если бы мне проломили голову».

«Но ведь я посадила вас в одиночную камеру».

«Да, мэм, и вы сожалели об этом, и я заслужила это. Но когда меня запирают ни за что, это приводит меня в бешенство».

«Кто должен судить, когда вы это заслужили? Нельзя оставлять это на ваше усмотрение. Вы никогда не признаете, что заслужили наказание».

«Вы ошибаетесь, мэм. Разве я не просила вас доложить обо мне, когда меня запирали? Разве я не говорила, что заслужила это? Вы могли бы запирать некоторых из нас каждый день, если бы захотели; но это не сделало бы нас ни на йоту лучше».

«Мне было бы очень неприятно это делать. У меня сердце бы разрывалось, видя, что вы стали такими плохими женщинами».

«Мы знаем это, и это удерживает нас от многих вещей. Но вы могли бы, за то, что мы делаем, если бы захотели, просто чтобы показать свою власть. Вы не злитесь, и мы тоже. Вы пытаетесь сделать нас лучше, и никто из нас не был бы настолько подлым, чтобы делать зло нарочно».

«Я не могла бы наказывать вас, когда вижу, что вы стараетесь поступать правильно. Именно тогда, когда вы поступаете дурно и полны решимости продолжать в том же духе, я буду вас наказывать. Я вижу, что вы стали лучше владеть своим гневом, Энни. Вы не злитесь так легко, как раньше, и не даете воли гневу, как это было две или три недели назад».

«Не думаю, что злюсь; но я бы злилась, если бы вы вышли из себя и начали меня ругать. Если я делаю что-то не так, вы поворачиваетесь так спокойно и говорите со мной так, что мне становится стыдно; и я думаю об этом, когда хочу повторить проступок, и это удерживает меня, потому что я знаю, что вы снова заставите меня стыдиться. Вы имеете надо мной власть. Когда я была в мастерской, Хардхэк злилась и ругала меня, а это злило меня, и я дерзила ей; а потом меня наказывали. Если бы она не злилась первой, я бы тоже не стала».

Мне пришло в голову, что должностным лицам учреждения не мешало бы изучить правило Совета директоров, которое предписывает не использовать «раздражающий язык» по отношению к заключенным. Положение было хорошим. Ему не хватало дополнительного качества — надзора, который принуждал бы к его выполнению.

«Если бы я злилась и ругалась, я вряд ли могла бы рассчитывать на то, что научу вас быть мягкими и добродушными. Теперь, Сара, поскольку вы здесь только по воскресеньям, давайте поговорим о преступлении, которое привело вас в это место».

«Это не было преступлением, мэм. Я уверена, что брала только у богатых. Я никогда не воровала ни у кого, кроме крупных магазинов, где они лгут, воруют и делают состояния. Я никогда не заходила в маленькие лавочки, где люди изо всех сил пытаются заработать на жизнь. Я не была бы виновна в такой подлости».

«У воров есть своя честь», — гласит старая пословица.

«Но это не принадлежало вам, независимо от того, как они это получили. Вы ничего не дали взамен».

«Им это тоже не принадлежало. Это принадлежало мне в той же мере, что и им. Трудно сказать, кто настоящий владелец. Я подумала, что вполне могу получить свою долю».

«Я не вижу, чтобы у вас была какая-то доля в этом. Вы брали то, за что никому ничего не отдавали, а это и есть воровство».

«Если бы это принадлежало им, это было бы воровством. Они берут это, наряжают своих детей и устраивают из этого большое шоу. Мои дети не хуже их. Разве вы не думаете, что я хочу, чтобы они были одеты так же красиво, когда идут в школу, и выглядели как другие дети? Я не могу заработать на эти вещи, как бы тяжело ни работала, поэтому я беру у тех, кто обманывает других».

«Вы понимаете, какой пример вы им подаете? Вы растите их ворами; и вместо тех прекрасных вещей, о которых вы мечтаете для них, они будут одеты в ту же форму, что и вы».

«Никогда, мэм; никогда! Мои дети никогда не будут ворами!»

«Но они будут делать то же, что и вы».

«Нет, мэм, они не будут делать то, что делаю я. Они не будут. Они ходят в дневную школу, в воскресную школу и читают молитвы по вечерам. Они никогда не будут поступать так, как их мать!»

Сказав это, она подавила рыдания, подступившие к горлу, и смахнула слезы, собравшиеся в глазах и готовые скатиться по ее огрубевшим щекам.

«Если они вырастут и будут думать иначе, чем вы — если будут смотреть на грех воровства так, как он есть на самом деле, — они будут глубоко опечалены тем, что вы совершили такие поступки. Им будет стыдно за одежду, которую вы украли для них. Каждый раз, глядя на нее, они будут думать: моя мать украла это платье. Они будут думать, что все знают, что она его украла. Им будет стыдно смотреть людям в глаза. Другие дети будут дразнить их этим, они будут несчастны и обратят свой гнев на вас. Они будут краснеть за свою мать; тогда как они смогут уважать или любить ее!»

Если в сердце этой матери было нежное место, я намеревалась затронуть его, и мне это удалось. Она закрыла лицо руками, и ее грудь вздымалась. Крупные слезы просачивались сквозь пальцы. Она была полна решимости держаться до конца. Через несколько мгновений она овладела своими эмоциями и ответила мне:

«Они не знают, что я делаю, и никогда не узнают».

«Разве они не знают, где вы сейчас?»

«Нет, мэм!»

«Где, по их мнению, вы находитесь?»

«Уехала в путешествие».

«Вы можете обманывать их некоторое время; но вы лишь умножаете грех на грех. Бог говорит: «вину отцов наказываю на детях». Вы можете быть уверены, что в конце концов они узнают. Об этом писали в газетах, когда вы сюда попали. Невозможно скрыть то, что вы сделали и куда привел вас ваш грех».

«Я попала сюда не под своим именем».

«Все здесь знают ваше настоящее имя; так же как и все ваши знакомые снаружи. Вы не сможете уберечь своих детей от знания о вашем преступлении и позора. Подумайте, что вы из-за этого терпите».

«Мне все равно, что я терплю, если только могу достать для них вещи. Говорить — одно, а жить — другое. Мои дети будут выглядеть не хуже, чем те, с кем они общаются».

Эта единственная идея была вбита в ее сознание силой ее окружения — идея одежды. Она была повсюду: выше, вокруг, ниже ее. Она приняла ее бессознательно, непреодолимо.

Материнская любовь и гордость были в сердце этой женщины во всей своей силе, и они были развиты обстоятельствами вокруг нее. Ей было все равно, что она страдает, если только они могут быть обеспечены хорошими вещами, которые она ценила, потому что видела, как весь мир придает им высокую цену. Тело и душа могли стать жертвой; неважно, лишь бы она получила их. В какое странно извращенное русло направилась эта материнская любовь. Неужели этот самый благородный, лучший из женских инстинктов должен разрушить человеческую жизнь этой женщины и погубить ее душу? Бог знает! Он также знает, сколько ее греха лежит на тех, кто называет себя последователями лучшего, но подал ей пример, сделав приобретение одежды делом всей своей жизни; и поставил искушение на ее пути, чтобы она делала это нечестно.

Сколько вины должен нести тот, кто заставляет своего брата согрешить, должен решить Высший Суд.

«Если бы Бог счел нужным удовлетворить вашу гордость в ваших детях, Он предоставил бы вам путь, на котором вы могли бы сделать это честно. Поскольку Он этого не сделал, вы должны были смириться со своей долей и делать все, что в ваших силах».

Как пусто звучали эти слова, когда они слетали с моих губ. Как легко проповедовать здравое учение. Как трудно произвести им впечатление на умы и сердца, утвердившиеся в своих собственных представлениях о добре и зле и упорствующие в решимости следовать злу! Если бы я могла держать эту женщину под своим влиянием год, я могла бы привести ее к другим взглядам и путям. Она не была полностью ожесточенной, как показали ее слезы.

«Бог действительно хотел, чтобы я это имела, и это был Его способ дать мне это. Он сделал меня вороватой и дал мне шанс помочь себе. Я готова оставить это на Его усмотрение. Я не верю, что Он будет судить меня строже, чем тех, у кого я это взяла».

Она снова вернулась к тому, что делают другие. Я не добилась никакого прогресса в том, чтобы избавить ее от мысли, что чужой проступок смягчает ее собственный.

«Заповедь гласит: «Не кради». Если люди, которые держат эти большие магазины, воруют, вы не несете за это ответственности. Только за то, что делаете вы, вам придется держать ответ».

«Строка за строкой», — подумала я. — «Надеюсь, вы никогда больше сюда не вернетесь».

«Я никогда не собираюсь», — и она кивнула головой, как бы говоря: «Я буду достаточно умна, чтобы избежать этого».

«Надеюсь, вы никогда больше не будете делать того, что привело вас сюда».

«Буду, мэм. За каждый день, что я здесь, я буду иметь с них по пять долларов».

Она не сказала это так хвастливо, как в первый раз. Тем не менее, в ее словах чувствовался дух возмездия, мести кому-то за свое наказание.

«Делая это, кому, по-вашему, вы сделаете назло?»

Она остановилась, чтобы подумать на мгновение. Вопрос застал ее врасплох.

«Не знаю. Тем, кто посадил меня сюда».

«Но если вы зайдете в их магазин, они узнают вас, будут следить за вами, и вас снова поймают».

«Тогда я возьму это у кого-нибудь другого из них».

«Как это сделает назло тем, кто отправил вас сюда?»

«Они все одинаковые. Не будет никакой разницы, у кого я это возьму».

«Они не все одинаковые, не больше, чем мы с вами одинаковы только потому, что сейчас оказались в одном месте. Если вы выйдете отсюда и снова украдете, вы сделаете назло самой себе, и наказание за это падет на вашу собственную голову и на головы тех бедных детей, которых вы привели в этот мир. Тех бедных маленьких существ, которые — кость от кости вашей и плоть от плоти вашей. Разве материнское сердце не тает внутри вас от жалости к этим детям, когда они узнают, что их мать — воровка? О Сара, если вы не боитесь Божьего суда, который является самой страшной вещью, что может вас постичь, пусть ваши дети будут в ваших мыслях, когда вы собираетесь взять то, что вам не принадлежит, и это отвратит вас от вашего злого умысла».

«Она говорит вам правду, — сказала Макмаллинс. — И только подумайте обо мне! Вот я, мать пятерых прекрасных детей, каких вы только видели. И сердце мое болит по ним. Мальчики с отцом, а маленькие девочки в богадельне. Только подумайте, какая я мать! Я погубила себя на всю жизнь и прокляла свою душу в аду навеки».

«Я не верю ни в какой ад», — сказала Лисетт. Но она беспокойно заерзала на своем месте. Ей было легко отмахнуться от ужаса, который был у нее на языке; но было видно, что ее преследует страх перед ним в совести, которая не совсем еще очерствела.

«Конечно, он есть. Священник всегда говорил мне это, и я уже получила его, когда думаю, какой матерью я была. Боже, помилуй! Боже, помилуй меня!» Это она сказала сквозь рыдания и слезы.

«Какой женой вы были, Макмаллинс?»

«Мне не так уж дорог старик, он иногда бил меня, и говорит, что больше никогда не будет со мной жить. Священник ходил к нему ради меня, и он сказал ему, что я опозорила его; что он когда-то любил меня, но я опозорила его и отдала детей в богадельню, и он больше не будет со мной жить. Как вы думаете, он будет? Только подумайте, какой жалкой женой я была! Боже, помилуй меня!»

«За что вы попали сюда, Макмаллинс?»

«Все из-за галлоновой меры и пинты пива. Я зашла в магазин, а там стояла галлоновая мера, а в ней пинта эля. И, конечно, я выпила пиво, как разумная женщина; но я не знала, что делать с галлоновой мерой, и отнесла ее полицейскому и сказала ему забрать ее. И, конечно, он привел меня с ней в участок, а потом в суд, и, конечно, они дали мне год. Разве это не слишком плохо — дать мне год здесь всего лишь за пинту пива и галлоновую меру? Разве это не долгий срок за пинту пива и галлоновую меру?»

«Думаю, вы выпили что-то еще до того, как взяли пинту пива и галлоновую меру?»

«И, конечно, выпила; но именно из-за этого я потеряла рассудок и получила свой срок».

«Вы уже были здесь раньше, не так ли?»

«И, конечно, была».

«Вас посадили сюда, вероятно, чтобы уберечь от искушения. Если бы вы были на свободе, вы бы, вероятно, взяли еще одну пинту пива и галлоновую меру первым же делом».

«Не думаю, что смогла бы удержаться».

«Я тоже не думаю, что вы смогли бы».

Я повернулась к одной из других женщин и спросила: «За что вы здесь, О'Салливан?»

«За домом», — резко ответила женщина.

«У вас должен быть странный вкус, чтобы выбрать это в качестве дома».

«У меня не было другого. Человек, который является отцом моего ребенка, сказал мне украсть платье, попасть сюда и быть под присмотром. Я украла платье, он донес на меня, и я попала сюда».

«Почему он сам не позаботился о вас, после того как доставил вам такие неприятности?»

«Он не мог. Он отдавал мне все свои заработки; но не мог найти достаточно работы, чтобы обеспечить все».

«И, конечно, он сам не более чем жалкий пьяница», — сказала Макмаллинс.

«Не вам судить об этом, даже если это так!» — огрызнулась О'Салливан.

Рядом сидела бедная, старая грешница из прачечной, чьи волосы когда-то были рыжими, а теперь стали седыми.

«За что вы здесь, бабушка?» — спросила я.

«И, конечно, они приписали мне кражу. Я этого не заслужила. Я жила в немецкой семье на Раст-стрит. У них пропала целая сотня долларов, а я ее и в глаза не видела, как нерожденный ребенок. Но они добились для меня срока в десять лет».

«Как давно вы здесь, бабушка?»

«Семь лет, с прошлого Рождества».

Долгий срок, если он первый. Я была уверена, что это не так. Долгая жизнь, полная нарушений закона, тянулась за ней в ее прошлом.

«За что вы здесь, Нелли?» — спросила я девушку, которой не было и двадцати.

«Красивая юбка балморал приглянулась мне, и я здесь из-за нее. Я сделала глоток спиртного и почувствовала себя богатой, как еврей. Мне показалось, что балморал и все, что я видела, принадлежит мне».

«Это так здорово — чувствовать себя такой богатой!» — сказала Лисетт. — «Я намерена сделать глоток спиртного, прежде чем вернусь в город».

«И быть доставленной прямо обратно сюда».

«Я сделаю это им назло».

«Самой себе, вы хотите сказать. Все это назло самой себе. Закон не страдает, как и те, кто его исполняет, от того, что вы здесь».

Очевидно, это был новый взгляд на предмет: что они сами являются главными пострадавшими от своих проступков.

«Это досаждает им, иначе они не посадили бы меня сюда».

«Вас посадили сюда не потому, что вы им досаждаете, а потому, что вы причиняете вред другим».

Дух мести кому-то за наказание, которое они получали, был тем, что преобладало в их умах. Месть против тех, кому они причинили вред вначале; против тех, кто создавал законы, или должностных лиц, которые их исполняли. Их идея мести заключалась в том, чтобы совершить тот же поступок снова.

«Разве вы все не чувствуете стыда за то, что сделали, — спросила я, — когда думаете об этом?»

«Да, чувствуем, это правда, — сказала Энни О'Брайен. — Но толку-то. Никто никогда больше не будет думать о нас хорошо после того, как мы побывали здесь, и нет смысла пытаться стать лучше; и мы просто ведем себя так плохо, как только можем».

«Но Всевидящее Око наблюдает за вами, и если вы попытаетесь поступать правильно, оно поможет вам. И в будущей жизни, где известны все сердца, вы получите свое воздаяние. Тогда, если вы действительно стараетесь поступать правильно, о вас будут думать и вас будут любить».

«Слишком долго ждать этого, и это трудно».

«Я знаю, это трудно; но это не может быть долго. Может быть, мы уйдем в любой момент; и тогда это будет навсегда и навсегда».

«Если бы мы могли только помнить об этом — но мы забываем».

«Вы не можете сами по себе. Но если вы попросите Отца вашего духа взять ваши мысли под Свой контроль, Он сделает это и поможет вам думать».

Бедняжки! Они не знали, как контролировать себя. У них было мало тех, кто мог бы научить их этому, и никого, кто мог бы помочь им в их личных усилиях преодолеть злые наклонности, которым они так долго предавались.

В ту ночь, когда я зашла в больницу для заключительного осмотра, медсестра ворчала из-за неприятностей, которые доставила ей одна из женщин.

«Действительно, мэм, это самое ужасное место, в которое может попасть женщина!»

Я подумала, что дам ей намек на то, что именно ее собственные проступки привели ее сюда.

«Что привело вас сюда, Мэри?» — спросила я.

«Я сделала свои пальцы слишком ловкими с мужским кошельком».

«Вот как! Тогда вы не заслуживаете очень хорошего места, не так ли?»

«Я получила за это сполна».

«Как вы дошли до такого?»

«Он оставил мне немного денег на хранение, и я придержала их так, чтобы он не смог получить их снова. Он напился, и я подумала, что, возможно, он не вспомнит об этом».

«Мужчины не забывают свои деньги так легко».

«В чем я убедилась к своему огорчению».

«Что вы сделали с деньгами?»

«Я потратила их на вещи, которые мне были нужны».

«Вы вряд ли попробуете это снова, если у вас когда-нибудь будет шанс».

«Нет, мэм! Я могла бы заработать двести восемьдесят долларов, которые я взяла, за половину того времени, что я здесь, и при этом остаться на свободе».

«Вы знали, что это неправильно, когда брали деньги и использовали их?»

«Да, мэм; но мне были нужны вещи, а деньги были у меня в руках, чтобы купить их. Вещи были бы полезны; и я знала, что этот пьяный парень потратит их впустую, если они будут у него».

Еще один пример софистики; и такой род рассуждений свойственен не только заключенным.

«Это было не ваше; вы не имели на это права, и этого должно было быть достаточно для вас. Если он потратил их на пьянство, это был его грех, а не ваш. Вы могли бы удержать его с помощью законов, которые наказывают за пьянство. Вы могли бы сказать ему, как неправильно он поступает, и подать ему лучший пример. Вместо этого вы украли, а он напился. Вы стали такой же плохой, как он».

«Я не думала об этом».

«Надеюсь, это преподало вам урок, который вы никогда не забудете — урок, который заставит вас думать. До того, как вы получили это наказание, у вас не было сил противостоять искушению взять деньги. Теперь вы всегда будете помнить то, что вы здесь выстрадали, и вряд ли сделаете это снова».

«Нет, мэм, не думаю, что сделаю. Это тяжелее, чем работать на жизнь снаружи, не считая грубого обращения, которое мы получаем. К тому же, скудная жизнь и еще более скудная одежда. И вам, надзирателям, живется не намного лучше. Вы получаете немного лучшую еду, лучшую постель и небольшую плату; но не так много отдыха; и вы находитесь в таком же тесном заключении, как и мы».

«Но мы не заключенные; мы можем уйти, если захотим».

«Почему вы остаетесь здесь; вы не кажетесь подходящей для такой работы, и вы могли бы заработать гораздо больше снаружи и не работать так тяжело?»

«Возможно, я смогу научить некоторых из вас, бедняжки, жить правильно, когда вы выйдете наружу, и это будет для меня лучше, чем деньги».

«Боже благослови вас! Это то, что нам нужно. Многие из нас были бы рады жить правильно, если бы знали как».

«Есть некоторые, кто только ожесточается от того, что попадает сюда, снова совершают плохие поступки и возвращаются».

«О, да! Они думают, что они тюремные птицы, и в этом мире для них больше ничего нет, и им все равно. Никто не любит иметь таких, как мы, рядом с собой».

«Но есть люди, которые помогли бы вам вести лучшую жизнь и честно зарабатывать на жизнь, если бы вы могли их найти».

«Они могли бы найти нас, но нам трудно найти их».

Это было очень верное замечание. Наши тюрьмы — заметные учреждения в стране. Любому, кто интересуется делом человечности, легко найти их; но получить доступ к ним — более трудная задача, как могут подтвердить многие, кто пытался это сделать. Я оставляю им право рассказать свою собственную историю и пусть она сама свидетельствует о себе. Легко найти бедных несчастных, которые вынуждены поселиться в них, и сделать им добро, если есть желание.

Какая страница жизни открылась мне в тот один день! Какая работа здесь есть для вас, о женщины этой широкой земли, для вашей ближней, если вы возьметесь за нее!

XIV. ОСМОТР ЛИЧНЫХ ПОМЕЩЕНИЙ.

Требовалось проявление большой доли физического мужества, чтобы войти и осмотреть состояние личных помещений моих подопечных.

Я отпрянула от этой задачи с отвращением. Низкие, узкие, тесные, они были похожи на клетки для диких животных.

Человеческий запах обитателей пропитал стены и сделал воздух зловонным. Они проветривались через прутья двери и отверстие диаметром пять или шесть дюймов во внутренней стене камеры; но поскольку они использовались для всех нужд, они оставались бы нечистыми, даже если бы была проявлена вся возможная забота.

Я подошла к двери одной из них и заглянула внутрь. Я вздрогнула, побоялась войти, отвернулась. Я пошла к другой. Она выглядела сравнительно опрятной. Маленькая белая тряпочка, вышитая по краям яркими нитками, была аккуратно положена на ящик. Я стояла и смотрела внутрь, убеждая себя набраться мужества.

Я просунула голову в дверь: клопы ползали по стенам, а побелка была испещрена следами насильственной смерти, которая постигла многих из них прошлой ночью. Снова я отпрянула с отвращением. Я позвала женщину, белившую стены, чтобы она пришла со своей щеткой и закрыла это грязное зрелище, если не может вычистить грязь.

Если зрелище настолько отвратительно, каково же должно быть спать среди них, быть поселенным с ними и быть ими съедаемым. Я разжигала в себе чувство жалости к бедным заключенным, пока мое отвращение не было частично преодолено.

Крысы и мыши могут проникать через открытые двери, и нет никаких препятствий для такого проникновения постельных клопов. Действительно, такие армии их, какие я видела, вряд ли могли проникнуть каким-либо другим способом. Они были там роями и основали свои колонии на твердом кирпиче и растворе, граните и железе, так же усердно, как трудолюбивая пчела готовит свое общежитие.

Нет такого зла, которому подвержена плоть, которое не было бы ею перенесено. То, что было перенесено одной плотью, может быть перенесено другой. В данном случае при смягчающих обстоятельствах. Поистине, я могу вынести вид этих паразитов и заняться их уничтожением с гораздо меньшими страданиями, чем те, которым подвергаются эти бедные женщины ночь за ночью.

Мое негодование было направлено против тех, кто отвечал за это место и кто в своей небрежности позволил этим логовам для заключения людей стать гнездами для размножения паразитов. Это негодование придало мне мужества и энергии для моей задачи. Я отправила одну из своих уборщиц на бойню. Я стояла рядом и руководила очисткой, чувствуя, как дрожь отвращения пробегает по моему телу, а трепет негодования волнует мое сердце.

Когда пришел заместитель начальника, я дала волю своим чувствам в язвительном замечании. Я сообщила ему о состоянии, в котором нашла камеры, а затем спросила:

«Эти постельные клопы получили здесь пожизненный срок; или они пришли как особое благодеяние для заключенных по приказу, одобренному Советом?»

«Мы снимаем кровати и наполняем их новой соломой весной, белим камеры и моем рамы. Это только что было сделано, вы знаете».

«С каким результатом, вы можете видеть. Это не могло быть сделано должным образом. Если бы было, они не размножились бы так быстро».

«Я дам вам женщину по клопам, чьей особой обязанностью будет следить за ними и уничтожать их».

«Какую-нибудь бедную старую калеку, я полагаю, которая будет дополнительной обузой. Неважно насчет женщины».

Я была раздосадована тем, что камерам позволили прийти в такое состояние. «Очень неприятно приводить их в порядок. Я могу оставить Берри на этой работе. Если я не займу ее руки работой, ее язык будет замышлять зло. Если я не займу ее работой, я не смогу следить за ней. Она бегает в прачечную, в мастерскую или больницу, сплетничая и разнося новости».

Берри была женщиной, белившей стены. После того как две другие «уборщицы», или тюремные горничные, подметали камеры и проходы, ее работой было ходить со своей щеткой для побелки и покрывать любую грязь или пятна, которые оставались на них.

«Как хотите. Я сделаю все, что смогу для вас».

«Спасибо! Если бы я могла получить одну умную, здоровую женщину на кухню, это очень помогло бы мне».

«О, умную женщину! Мы должны держать умных женщин в мастерской. Мы не можем выделить вам работницу из мастерской».

«У меня и так достаточно тех, кто увечен, хромает и слеп».

«Вы знаете, что гринбек покрывает каждый пакет контрактной работы, которая выполняется в мастерской», — сказал он со знающим подмигиванием.